Книга: Аналитика как интеллектуальное оружие

1.5. Русская аналитическая традиция

1.5. Русская аналитическая традиция

О Русской Традиции пишут теперь многие, подразумевая в этом термине подчас почти противоположное. В Русском историческом контексте это и есть поле Национального самосознания, где наука лишь один из компонентов, наряду с Домостроем (домоустроением) и т. п. Разумение обычно отождествлялось со Словом и Благодатью. Аналитика в современном смысле слова не выступала как самодостаточное знание (по примеру западной университетской схоластики) и уж тем более как интеллектуальный товар (продукт), но как некая миссия, Дар Божий, полученный для служения Целому – Национальному Государству – через Церковь, Небесную Традицию с ясной, вполне определённой моральной целью. Мы знаем, что многие выдающиеся русские учёные, изобретатели, мыслители были верующими людьми, и очевидно они переживали этот контакт с Национальным Эгрегором (информационным полем), получали своеобразный «аналитический меч» как миссию и только тогда вполне осознанно использовали его в своей деятельности. В оккультизме, теософии эгрегор – это душа вещи, ментальный конденсат, порождаемый мыслями и эмоциями людей и обретающий самостоятельное бытие. По мнению приверженцев, эгрегорами обладают реликвии, памятные вещи и прочие предметы, которые помогают им либо, наоборот, несут проклятие. Эгрегор может быть и у определённой социальной общности: семьи, нации, народа. Сила и долговечность эгрегора зависит от согласованности и численности сообщества, его носителя.

То есть, важнейшим побудительным мотивом людей была не гордыня, желание известности, праздное любопытство, но служение Добру в аксиоматическом, возможно не вполне понятном нам сейчас, смысле. Только из них выходили сознательные аналитики (в отличие от бессознательных, схоластических, дилетантских), они вполне владели контекстом, т. е. могли создавать нечто ценное в интеллектуальном поле и предугадывать результаты деяний своих.

Процесс, происходящий в последние годы в России, можно условно назвать взрослением славянства. Весь строй нашей интеллектуальной, социально-политической и отчасти организационной жизни постепенно принимает черты и формы, мало свойственные историческим традициям нашей цивилизации, сближая её всё больше с общемировым (западноевропейским) временем. Это взросление (торжество зрелых форм) сказывается и в усложнении интерпретации (медленном приращении доминанты аналитики над пропагандой прямого действия и простых решений) недавнего прошлого и настоящего, инвариантности будущего, и в отмирании-отторжении промежуточных скоропалительных форм того, что условно мы можем назвать либерализмом, идеологией лавочников, мелкого бизнеса. Сказывается это и в стремительной смене формата коммуникации, её каналов и технологической идеологии (от картин, книг, газет к Интернету, мобильнику, DVD, флеш-накопителю, режиму он-лайн в работе с информацией), что достаточно очевидно опосредованно и стремительно отражается на технологиях партийного строительства, процессах социализации и развитии гражданского общества, укреплении государства. Налицо тренд к прагматизации, оптимизации, глобалистике.

Наверное, здесь уместно сказать ещё несколько слов о цивилизационной специфике России, обусловленной во многом и её географически-климатическими условиями. Успешно функционирующая на Западе модель буржуазно-индивидуалистического развития с вычленением буржуазно-экономической личности из социального контекста в силу ряда объективных причин не могла стать доминирующей, системообразующей в России. Прямые подоходные налоги, собственность, ипотека, акционерный капитал, высокоэффективное фермерское хозяйство, средний класс, многопартийная система, местное самоуправление (муниципальные образования), свобода печати, всё то, что характеризует гражданское общество на Западе – у нас исторически подменялось чем-то другим: косвенными налогами, откупами («семибанкирщина»), вертикалью власти, идеологизированным нормативным пространством, трудовым коллективом (общиной), превалированием государственного управления собственностью. И если оборотно-артельные средства ещё успевали капитализироваться, то долгосрочные инвестиции, управление собственностью (особенно недвижимостью, ресурсами) – всё это всегда было прерогативой государства, проправительственных кланов и их зарубежных откупщиков. Данная проблема не стала национальной темой ни в 1907 году, когда осуществлялись иностранные вложения в тяжёлую промышленность), ни в 1990–2006 годах (приватизация, привлечение инвесторов, ТНК). Не в последнюю очередь это обусловлено неразвитостью гражданского общества (в том числе отсутствием достаточных гарантий собственности, низкой личной безопасностью), слабой социально-экономической инфраструктурой, включая связь, транспорт, банковское дело, современное образование, сопровождение бизнеса.

Используя общепринятые термины традиционное или гражданское общество, хотелось бы заметить, что в принципе это понятие довольно условно – как естественная пустота людских масс. Эти люди зарабатывают деньги, растят детей, пьют пиво, читают книги, и большинство из них как-то не слишком озабочены (пока кого-нибудь лично не коснётся какая-то ситуация) тем, что где-то совсем рядом ходят люди в чёрном (бандиты, террористы и антитеррористы), что и сейчас есть идеологические и цензурные ограничения и не совсем понятные простым людям высшие государственные соображения. Наверное, так было всегда со времён Древних Египта и Вавилона и от Испании в эпоху инквизиции и борьбы с маврами в 1492 году, когда Колумб только-только открыл Америку, до современной Америки. Исторический опыт показывает: что весьма неперспективно государство с его спецслужбами, пытающимися контролировать всё и всех. Мы видим, как на наших глазах распались полицейские режимы Египта, Ливии, Туниса – аналогичных примеров можно привести немало. Полагаю, внутренняя мощь государства тем больше, чем больше в нём самоочевидного, самоорганизующегося, опирающегося на Традицию – семью, церковь, национальную культуру. В романе фантаста-футуролога И.А. Ефремова «Час Быка» и отчасти в аналогичных повестях братьев Стругацких описаны подобные обобщённые версии политической антикультуры, когда одна рука плодит мнимых врагов, а другая их успешно ловит и получает за это звёздочки на погоны.

Замах американских спецслужб на проведение масштабных тайных операций по всему миру, имперский угар не могли не сказаться и на внутриамериканских реалиях. В их жизнь вошёл феномен сыска, как в эпоху маккартизма.

Русская национальная аналитика до 1917 года может быть представлена десятками имён выдающихся учёных, военачальников, это исторические персоны, такие как Александр Невский, М.И. Кутузов, Сергий Радонежский и канцлер А.М. Горчаков, учёный-энциклопедист Н.И. Новиков. Особо следует выделить личность Д.И. Менделеева – вот аналитик всех времён и народов!

К сожалению, у руля российского государства порой находились отдельные руководители, такие как Николай I и Николай II, с полным отсутствием аналитических навыков, что приводило к бедам простого народа и государства.

Для описания сути русской аналитической традиции выделим несколько ключевых моментов.

Рассмотрим аналитику как ядро эффективного менеджмента. Прошедшие десятилетия с начала перестройки (1985), помимо многого полезного (новые технические возможности, прежде всего транспорта и связи, гражданские свободы и умение ими пользоваться, умение жить в плюралистическом деидеологизированном мире), очевидно в ключе замыслов архитекторов перестройки, создали и человека экономического, рационально и рационалистически ведущего себя в окружающем мире. Рационально – потому что мир открыт и понятен, живёт по законам логики. Рационалистически – потому что эта логика поддаётся изучению, анализу, обучению ей. Эти знания, отторгавшиеся всей советской системой, бывшие отчасти доступными лишь торговым работникам и профессиональным экономистам (бухгалтеры, плановики, сотрудники сферы ВЭД), теперь стали едва ли не важнейшим компонентом общественной идеологии, поведенческой мотивации индивида. В этом, несомненно, много положительного (лучше быть лавочником, чем совком), однако здесь же таятся и значительные трудности, проблемы, препятствия дальнейшему поступательному движению общества.

Бизнес, а в ещё большей степени его теоретические концепции, пришёл в современную Россию в самых диких, рудиментарных и разрушительных формах XIX века, уже давно отживших на Западе, и, к слову, давно концептуально переосмысленных, превзойдённых и русским бизнесом (экономической мыслью) и концепциями НЭПа.

Принятые подходы были чем-то сродни большевистским призывам «грабь награбленное». Наша страна испытала великое национальное ограбление и разорение, каких никто на Западе не переживал! Во всех странах, где бизнес органически развивался в рамках гражданского общества, он эволюционно вытекал из гражданских институтов, системы ценностей, верований, политических стереотипов, наработанных технологических навыков. Только в России и Китае (в каждой стране по-своему) новые экономические отношения вводили форсированно сверху.

Капиталистическая цивилизация может представлять себя множеством управленческих клише, манифестировать себя самыми различными уровнями адаптации идеи человека экономического и её соотнесения с другими гражданскими институтами и ценностями. Наверное, простейший, самый примитивный уровень, идеологически утвердившийся сейчас в России – операциональный. Многие сегодняшние предприниматели и чиновники загодя не планировали таким образом устроить свою судьбу. Первые исходили из того, что лучше работать на себя, чем на чужого дядю, вторые по неизбежности пришли в руководящую сферу, чтобы этим как-то кормиться, причём оба слоя идеологически близки, оба крайне негативно относятся к государственному капитализму, партийно-корпоративному коммерческому строительству (от Ю.М. Лужкова до В.В. Путина, от Газпрома до ипотеки). Это их функциональное распределение ролей не является наследственным, образовательным, профессиональным. Они вполне взаимозаменяемы, открыты друг другу, и знают, что своевременное и качественное выполнение определённой функции даёт деньги (прибыль, заработок).

Интересно, что только в специфических российских условиях возникли примеры чисто офицерских компаний, в том числе высокотехнологичных, состоящих только из партнёров в равных долях (без наёмного персонала, что решало массу проблем – воровства, производственных конфликтов, необходимости сокрытия коммерческой информации). Вот такую бизнес-функцию, со слабо акцентированной, актуализированной структурой-собственностью, основным капиталом, сложным юридическим и иным интеллектуальным сопровождением можно назвать «операциональным менеджментом». Эти элементы рынка были уже вполне актуальны, проработаны в конце советского периода – бригадный подряд, сдельная и аккордно-премиальная оплата, внеурочные заработки, стройотряды, промыслы. Они могли бы получить органическое развитие в период перестройки, если бы не грубые управленческие ошибки, допущенные высшей советской номенклатурой в тот период.

При такого рода менеджменте люди, в силу ряда обстоятельств получившие возможность оперативно использовать образовавшиеся ниши, а возможно и создавать их сами, сидят на конце функциональных цепочек, получая при актуализации (включении) соответствующей функции деньги или иные финансовые и материальные ресурсы. Эта форма бизнеса простейшая, наименее рискованная (не смог дистрибьюировать – верни владельцу, нет заказа – на строительство, вождение, сбыт, переводы – значит, нет и затрат, «деятельность не ведётся» (графа в налоговой декларации ИЧП). Но это и наиболее трудозатратная, непродуктивная, особенно бесперспективная в условиях мировой глобализации форма ведения бизнеса, экономической активности больших структур. По своему внешнему виду она самая динамичная, органически способна и ориентирована на перемены, дальнейшее развитие, усложнения технологической ткани. Бизнес всегда быстро перестраивался, иначе не выжить! Однако из-за того что государство слишком часто меняло «правила игры», налоговую политику, фактически не защищало малый бизнес, можно утверждать: эта форма де-факто уже отменена в условиях второго НЭПа. В 2005 году, когда мой друг сдавал налоговую декларацию в государственную налоговую инспекцию, так из около 300 ИЧП в районе лицензию продлили только двум, а позже саму налоговую службу сократили (осталось 2 инспекции на Москву для ИЧП). Позже, с 2006 года, как альтернативу стали применять выдачу соответствующих патентов.

Когда Э. Тоффлер, известный западный учёный, в своей новой книге [Тоффлер 07] утверждает, что бизнес-структуры из всех социальных систем самые динамичные, то он имеет в виду полноценные предприятия западного образца с встроенным механизмом саморазвития. Там все компании с интеллектуальной собственностью строятся на партнёрской основе, когда слово доверие имеет реальный смысл. На российской же почве такие схемы практически не работают. В условиях современной России с её криминальным и олигархически организованным бизнесом, с подчинением олигархов государственным чиновникам какие-либо технологии менеджмента (классические, западные) становятся просто неэффективными.

Сначала российские менеджеры «тупо» пытались их использовать – но быстро поняли, что их нужно модифицировать. В результате – попали в так называемую институциональную ловушку по выражению сотрудника Центрального экономико-математического института (ЦЭМИ) РАН академика В.М. Полтеровича, когда нормы и правила, неэффективные с точки зрения роста ВВП и общего блага, автоматически и почти неустранимо закрепляются в обществе.

Аналитика как раз и является средством выхода из подобных институциональных ловушек, потому что вскрывает узкие места, а также многоходовые схемы, используемые в корыстных целях.

Оборотной стороной (или продолжением неудач) этого операционального менеджмента, осуществляемого по старинке: при узкой специализации, управлени по показателям с усложнённой спускаемой государством отчётностью, является ситуация, сложившаяся на крупных госпредприятиях в сфере ВПК. Ни для кого не секрет, что на этом уровне происходят вопиющие негативные явления – казнокрадство, воровство материальных ценностей, рейдерство, преступная приватизация, активное незаконное лоббирование крупными западными компаниями своих коммерческих интересов на внутрироссийском рынке, сильное внешнее воздействие (не поддающееся адекватному реагированию со стороны самих предприятий). Очевидно, что большинство этих предприятий как лежало, так и продолжает лежать на боку из-за скверного управления, планирования, неразвитости социальной среды и инфраструктуры для ведения бизнеса. Для улучшения ситуации органы государственного управления привлекали на помощь специалистов модного сейчас кризис-менеджмента, внешних управляющих, но это помогало мало. Аналогичная ситуация наблюдается и в других сферах.

По всему Подмосковью, да, видимо, и не только там, стоят десятки тысяч каменных особняков, как некая иллюстрация к вопросу о том, ах, какие мы бедные! Меня поражает: только их десятая часть – это оригинальные и функциональные коттеджи современной постройки. Остальные же ни дать ни взять – каменные колхозные сараи, помпезные, неудобные, отталкивающие, часто без соответствующих коммуникаций. При этом затраты труда, земли, стройматериалов в сравнении с возведением вместо этих уродцев приличных строений примерно равны (если не наоборот). Откуда такое неразумие? Очевидно, здесь налицо отсутствие у заказчиков и исполнителей необходимого интеллектуального компонента – дизайна, оптимального архитектурного проекта, функционального замысла, серийного исполнения базовых конструкций, понимания современных материалов, ландшафтного дизайна.

Современный кризис-менеджмент как раз призван внести качественные изменения, не вытекающие органически из прошлой жизнедеятельности структуры, обусловленной скверным (кондовым) управлением и менеджментом (узкоспециализированным, функциональным). Но согласитесь, исправить упомянутый колхозный сарай, фактически не поддающийся реорганизации, гораздо сложнее, подчас проще его снести! Вопрос: неужто нельзя было сразу строить на разумных взвешенных основаниях?

Аналитическая работа (а именно о её сути и преимуществах мы ведём речь), является чем-то вроде предварительного этапа обдумывания всего необходимого для строительства, как бы кризис-менеджмента загодя, и призвана предусмотреть, увязать в общую систему все стороны функционирования объекта. При этом важно предвидеть появление проблем и трудностей, подготовить заранее варианты сценария возможного негативного развития событий, определить свои конкурентные преимущества. Эта же проблема, только несоизмеримо большей сложности: как найти выход из устоявшихся, но изживших себя форм существования, стоит и перед всем Российским аналитическим сообществом, Россией в целом. Нужны решительные интеллектуальные прорывы. Я полностью согласен с авторами книги «Воины креатива» в том, что русские были и будут талантливы всегда, что на каждом историческом этапе вопрос стоит лишь в том, насколько внешние условия позволяют раскрыться талантам и гениям [Воины 08]. Сейчас рыночные условия не позволяют творческому потенциалу большинства раскрыться: крупным игрокам лишняя конкуренция не нужна. Если русским талантам дать развиться, они с честью справятся с актуальными историческими задачами. Пока же, в последние десятилетия, возможности для раскрытия «гениев креатива» реализуются такими как Березовский и Абрамович. Креатив этот бандитский и базируется на идее о том, что русскому населению позволительно лишь прозябать и вымирать.

Российский менталитет исторически был целостным, холистичным, таким, когда целое доминирует, а значение каждой отдельной его части пренебрежимо мало. В этом один из источников как нашей слабости, так и силы. В отличие от Западных стран, прошедших через Реформацию, в России никонианские «реформы», если их оценивать с точки зрения европейских ценностей, являлись сущностной контрреформацией и остановили развитие русского народа на два с половиной столетия. Русский капитал до революции 1905 года был практически полностью старообрядческим (Морозовы, Рябушинские, Мамонтовы, Куваевы, Елисеевы и т. д.), хотя можно констатировать, что Народному Русскому Православию, которому современная практика ряда иерархов и служителей РПЦ, к сожалению, не всегда соответствует, по своему Духу, ориентации на жизненно-прагматические народные стереотипы ближе протестантизму, нежели католичеству. У нас всегда была свобода от логики – народное мировоззрение представляло обою сплав фактов, ценностей, интерпретаций, а чистая мысль (наука, логика, моделирование, понятийное поле аналитики) ценилась весьма низко (тезис тургеневского Базарова: «Сапоги полезнее поэзии») [Сорокин 92]. Узкий утилитаризм Иеремии Бентама, английского философа конца XVIII – начала XIX вв., в русле экономического прагматизма, марксистского детерминизма никогда не доминировал, однако не было и строгости научного мышления. Чаще российский традиционализм, как и всякий другой, демонстрировал плоский редукционизм, пытался в новых исторических условиях внести в настоящее весь известный прежний опыт, развернуть преемственность, а по сути, под видом нового и востребованного подвести всё опять под старые (изжитые и избитые) форматы. Следствием этого стала слишком долгая историческая память (она традиционно присуща не только русским, но и китайцам, персам, индусам), которая не позволяет очистить актуальное сознание от загромождения артефактами прошлого, приводит к алгоритмизации и повторению традиционных подходов.

Сегодня наступило время дальнодействия, стратегирования социально-экономического развития, достаточно сложных и долговременных синтетических программ. Они подразумевают охват, как минимум, трёх уровней самодостаточной реальности, параллельных друг другу в социальном, экономическом, информационном смыслах и далеко не всегда взаимодействующих напрямую.

Первый – это уровень мировой объективной реальности, срабатывания общих закономерностей в развитии сложных социальных процессов и востребованностей времени. Здесь ограничены личный произвол, субъективизм, личные пристрастия. Эту реальность можно изучать, анализировать, созерцать. Для этого, в первую очередь для приобщения к мировому интеллектуальному опыту, люди оканчивают солидные вузы (финансовые, управленческие), ездят на конференции, штудируют содержательные книги. Сюда же относится то, что пытаются сделать настоящие кризис-менеджеры – приобщить к позитивному опыту, подкорректировать отстающие структуры под конструктивный опыт достойных конкурентов. Сегодня есть немало успешных бизнес-технологий (сетевая торговля и маркетинг, интернет-продажи, торгово-промышленные холдинги, свободные экономические зоны), когда и где всё это работает. Это прорывные управленческие технологии, новый высокотехнологичный сектор ИТ.

Второй уровень – сфера чистой мысли, математических, социометрических и культурологических моделей. Их мы более или менее знаем – от тщательно прописанных планов спасения Отечества в вариантах от А.И. Подберёзкина, С.Ю. Глазьева до Национальных проектов В.В. Путина и Д.А. Медведева. Попытки их осуществления особым успехом не увенчались, ещё неизвестно, что из них получится, они всё ещё «вещь в себе». В любой фирме, партии, управленческой организации, у любого активного человека есть много альтернативных проектов, концепций и сценариев (развития, кризис-менеджмента, смены формата), являющихся, по сути, банком данных совокупного социального опыта. В научных, социометрических, технических и технологических трудах гениальных альтернативных изобретателей есть немало примеров работающих и востребованных практикой инноваций, идей принципиально новых приборов, однако только ничтожное их число по-настоящему востребуется массовой цивилизацией. Нередки случаи, когда они не только отторгаются (не внедряются), но и забываются на века или десятилетия. Например, имеются поразительные примеры массового оснащения российской царской Армии техническими приборами и устройствами, многих из которых не было в армии даже во время Великой Отечественной войны, хотя могли бы быть. Вспомним широкополосный беспроводной факс, грузовик-турбогенератор, способный ездить на дровах и торфе [Маниаковский 00].

Как правило, во всех этих блистательных и внутренне непротиворечивых теоретических моделях не хватает учёта факторов реальной социальной жизни, субъективных факторов руководства, механизма принятия решений, привходящих факторов конъюнктуры, традиции, социального контекста. Имплантация модели в жизнь, внедрение в практику корпорации или социального института требуют подчас не меньше усилий, нежели их создание, очищение от случайностей, обкатка опытом. Модель может быть блистательной, но неприменимой, как в том анекдоте про новую модель паровоза который гудит, но не едет, так как допущена конструктивная ошибка – весь пар уходит в гудок. По своей функции фундаментальная наука и является в современном обществе такой хранительницей моделей опыта, школой подготовки стратегических управленцев и лишь в очень малой, ничтожной степени – инструментом внедрения более эффективного позитивного международного опыта. Наверное, аналитика, наряду с фундаментальной наукой и её гениальными Провидцами, способна идти по пути интеллектуальных прорывов, моделирования качественно нового знания, непрерывно выполняя свою важнейшую функцию извлечения из копилки международного опыта, мирового Знания новых идей и столь востребованной комбинаторики, преимущественно в форме научной традиции, контекста.

Наряду с упомянутыми двумя высшими кластерами, пронизанными весомым теоретическим и интеллектуальным компонентом, современным переосмыслением и концептуализацией, существует и третий уровень. Есть масса социальных сфер (образование, медицина, транспорт), общественных институтов, сфер бизнеса и жизнедеятельности человечества (сельское хозяйство, массовая армия), личностных традиций (Церковь, семья, пригородные цветочки, мелкая розничная торговля), где обновление минимально, нежелательно или не допускается вовсе. Учёные-генетики считают, что современный человек, его мозг принципиально не изменился со времён позднего неолита (примерно 9-10 тыс. лет тому назад). Очевидно, современному человеку психологически нужен якорь, опора на те незыблемые сферы, где он прочно ощущает дух традиции, коллективного бессознательного. Ведь большинство народа не хочет вносить элементы обновляющего беспокойства. В этом не столько его интеллектуальная ограниченность, сколько интуитивное самосохранение, торможение, психологическая страховка – возможность вернуться назад в случае опасного психологического слома на других уровнях. Вносить в эти сферы рационализацию, интеллектуальную составляющую труднее и непродуктивнее всего.

В советский период были попытки создания аналитических структур добротного уровня, аналогичных западным. К числу таковых можно отнести, например, Всесоюзный научно-исследовательский институт системных исследований (ВНИИСИ). Созданный в СССР ещё при А.Н. Косыгине (1976), он функционировал как советский филиал Международного института прикладного системного анализа (МИПСА). Тот был основан гораздо раньше (1972), его учредителями были США, СССР, Канада, Япония, ФРГ, ГДР и другие страны Европы. Разместился этот институт на нейтральной территории – в Австрии, в Лаксенбурге (под Веной). ЦРУ США и другие разведки неизбежно должны были прислать туда своих агентов – просто чтобы присматривать за скоплением наших чекистов. Патриоты подают эту историю так: Ю.В. Андропов затеял весь этот проект, чтобы с помощью США развалить всю советскую империю и вообще всех нас погубить. По-моему, наоборот, этот лидер страны (а до того глава КГБ) пытался таким образом спасти советскую тоталитарную систему. Американская разведка играла тут чисто пассивную роль, вряд ли американцы тогда даже поняли всю широту замыслов Ю.В. Андропова. Филиал МИПСА появился в Советском Союзе только через 4 года. Чекисты из внешней разведки не торопились. За границей они чувствовали себя гораздо свободнее – вдали от партийных комитетов всех уровней. Первым директором ВНИИСИ был назначен академик Джермен Михайлович Гвишиани, зять главы советского Правительства А.Н. Косыгина.

Д.М. Гвишиани, сын генерала МГБ, по образованию считался философом, он был академиком, доктором наук и т. д. Официально занимал пост заместителя начальника Госкомитета СССР по науке в период 1962–1985 гг. Но там он только числился для вида, а вся его бурная деятельность протекала в других местах – в основном за границей. Д.М. Гвишиани был членом престижного Римского клуба и непрерывно посещал всевозможные международные комиссии, конференции, семинары и пр. Он был одним из главных учредителей МИПСА (1972) и стал председателем Совета института. В 1976 году он возглавил ВНИИСИ и был его директором 17 лет. Заместителями директора ВНИИСИ стали С.С. Шаталин, Б.З. Мильнер и С.В. Емельянов. Кроме того, начиная с 1970-х годов «школу ВНИИСИ» прошли В.И. Данилов-Данильян (заведующий лабораторией), Е.Т. Гайдар, П.О. Авен, В.М. Лопухин (первый министр топлива и энергетики в правительстве Е. Гайдара), А.Д. Жуков (нынешний вице-премьер), М.Ю. Зурабов.

В 1983 году к этой команде по настоянию Д.М. Гвишиани подключилась и ленинградская экономическая школа. Ранее, когда Ю.В. Андропов стал Генеральным секретарём ЦК КПСС (1982), по его указанию возникла знаменитая Комиссия Политбюро, она же Комиссия Тихонова – Рыжкова для подготовки экономической реформы в СССР. Логику Андропова мне, как и многим другим, понять трудно – сначала завалил экономическую реформу Косыгина, а потом сам в реформаторы подался – с чего бы это? Видать, перековался… Разумеется, «мозгом» комиссии стал Д.М. Гвишиани. Рабочий аппарат комиссии состоял из сотрудников С.С. Шаталина (Е.Т. Гайдар, П.О. Авен, О. Анальин, В.С. Широнин). Кроме того, к написанию отдельных разделов основного документа привлекли также ленинградскую команду Чубайса (А.Б. Чубайс, С. Васильев, С. Игнатьев, Ю. Ярмагаев). Результатом работы Комиссии Тихонова – Рыжкова стал 120-страничный документ с длинным казённым названием: «Концепция совершенствования хозяйственного механизма… (и т. д.)». Но на самом деле это была программа экономической реформы.

Через ВНИИСИ – МИПСА в 70-80-е годы прошли и другие отцы русской демократии. Например, бывший мэр Москвы Г.Х. Попов стажировался в МИПСИ в 1977 году, отметились там и такие известные деятели, как А.А. Нечаев, Е.Г. Ясин, А.Н. Шохин, К.Г. Кагаловский, С.Ю. Глазьев. Имеется ряд исследований, раскрывающих механизмы трансмутации партийно-хозяйственной верхушки СССР по моделям нового будущего страны, которые разработали советские академики Д.М. Гвишиани, Е.М. Примаков, А.Д. Сахаров, П.Л. Капица, А.Н. Яковлев, Е.П. Велихов и другие [Шевякин 03], [Шубин 05].

Кто в реальности стоял за академиками, сказать трудно. Не хочу скатываться в конспирологические версии, однако ясно одно – идея демонтажа СССР родилась внутри нашей страны и лет за 15 до трагического финала. Теоретическую основу для разрушения системы подготовили советские академики и некоторые учёные типа русского космополита В.А. Лефевра, создавшего теорию управления кризисами, персонально о нём мы ещё скажем ниже. Скорее всего, они согласно бессмертному афоризму В.С. Черномырдина хотели как лучше, а получилось как всегда. Кто и когда перехватил реальные рычаги управления и скрытого влияния – не ясно до сих пор и, думаю, очень нескоро прояснится. Но это уже отдельная тема, и она ждёт своих исследователей. Трудно поверить, но люди, воспитанные советским обществом и обласканные властью, смогли вот так просто перейти в стан её разрушителей.

В конце 80-х – начале 90-х образуются «новые аналитические структуры», представляющие основные типы аналитических центров [Антоненко 96]. Среди них наиболее важны следующие.

1. Институты политических исследований, возникшие на базе «старых» советских академических институтов.

Ещё в 1992 году на основе ряда отделов Института географии РАН образовалась группа политических географов, одна из наиболее известных.

Аналитическую группу «Меркатор» (Mercator Group) создали в 1993 году Д. Орешкин, А. Скворцов, А. Беляев. С 1994 года группа занималась изготовлением электронных карт для ТВ. Сотрудничала с программой Итоги Е.А. Киселёва на НТВ, в период 1995–1996 гг. выполняла функции регионального подразделения АО «Общественное российское телевидение» (ОРТ). Делала живые карты прогноза погоды для «Метео-ТВ». Занималась компьютерной симуляцией для ведущих новостных ТВ-каналов России. Группа «Меркатор» обеспечивала по приглашению Центризбиркома аналитическую поддержку и отображение хода и результатов федеральных выборов депутатов Государственной думы и Президента России, создала электронный Атлас кризисных ситуаций для Совета безопасности России.

Научно-издательская аналитическая фирма Ист-Консалт начала работать при Институте востоковедения РАН в 1992 году.

В качестве «отделений» зарубежных, часто, американских, аналитических центров возникают Московский Центр Карнеги (1993), а также Институт экономики города (1995).

Роль представительств зарубежных аналитических центров в России многие аналитики сводят к функции агентов западной демократии. О степени автономии или зависимости данных центров от «головных» зарубежных структур можно спорить. Тем не менее, не вызывает сомнения, что эти центры в России предлагают и продвигают определённые западные схемы строительства демократии и либерально-демократической политической системы. Примерно в это же время возникали «новые» государственные и коммерческие аналитические центры, ориентированные на новые элиты и структуры бизнеса. В качестве примеров можно назвать: Центр политических технологий (ЦПТ), Фонд общественного мнения (ФОМ) – это коммерческие структуры; Рабочий центр экономических реформ при Правительстве РФ, Институт экономического анализа.

Определённую роль в развитии новых аналитических центров сыграл также рост активности гражданского общества в конце 80-х, связанный, в основном, со структурированием неформалов и кооперативным движением. Однако, в отличие от США, в России общественные движения не привели к столь массовому возникновению центров влияния в общественных интересах. Этого нельзя сказать о центрах публичной политики, созданных в это же время, так как они до сих пор сохраняют статус институтов интеллектуального обеспечения политики (например, Центр «Стратегия», Фонд «Интерлигал» и другие). Тот факт, что на волне роста гражданской активности в новой России не возникло поколения аналитических центров влияния в общественных интересах, во многом объясняется слабостью российских институтов гражданского общества и недостатком ресурсов (прежде всего, материальных) для развития аналитических центров данного подтипа.

Обратной стороной слабости институтов гражданского общества и государства в новых демократических условиях стало повышение роли аналитических центров как субъектов демократизации, способных на комплексное видение проблем переходного периода. Недостаток компетентности «новых» субъектов политического процесса (институтов гражданского общества) и «молодых» сменяемых выборных элит компенсировали независимые аналитические центры.

Но в дальнейшем, с возрастанием политического веса «новой элиты», усилением государственных институтов, централизацией политической системы вокруг государства многие независимые АЦ оказались не у дел. Процессы концентрации власти неизбежно ведут к монополизации рынка политической аналитики и экспертизы группой аналитических центров, приближенных к ключевым политическим субъектам.

Тем не менее, сегодня как внутренние вызовы, возникшие перед страной (необходимость дальнейшей модернизации, масштабных реформ социально-политической и экономической систем и т. п.), так и внешние угрозы и риски, связанные с международным терроризмом, процессами глобализации), требуют качественной независимой политической экспертизы и анализа для выработки адекватных «ответов» в виде соответствующей внутренней и внешней политики государства.

Современное состояние российской аналитики не даёт оснований для радужных ожиданий: сохранение существующих тенденций способно полностью уничтожить эту важнейшую компоненту общественного сознания. Состояние дел таково.

1. Большая часть научной аналитики, доставшейся в наследие от советских времён (и, как следствие, занимавшиеся ею кадры), в новых условиях оказалась неприменимой, не привязанной к требованиям современности.

2. Та часть аналитики, которая, несмотря на изменения, произошедшие в системе, сохранила свою пригодность для решения некоторых классов задач, утратила системность и не покрывает всех потребностей информационно-аналитического обеспечения процессов управления.

3. Восстановление системного единства методологии и выработка новых методологических, организационных и технологических принципов аналитической деятельности протекает медленно.

4. Социализация новых подходов и методов затруднена, они подолгу не становятся достоянием широких кругов аналитиков, имеющих ограниченный доступ к рычагам управления действительностью, лишь изредка они способны оказывать воздействие на процесс принятия ответственных политических или социально-экономических решений.

5. Во вновь формирующейся отечественной аналитике наблюдается тенденция следования политической конъюнктуре, при этом чрезмерна ориентация на прикладное использование в предвыборных делах, и часто имеет место применение аналитических шаблонов, бездумное заимствование образцов из западных аналитических школ. Всё самобытное и действенное продвигается очень трудно, поскольку, как правило, оно либо фрагментарно (в силу сложившейся экономической ситуации), либо чрезмерно идеологизированно.

В результате действия перечисленных факторов русско-советская аналитика утратила свою историческую идентичность и стала калькой англоязычной, что обрекло её на значительное отставание. Для государства в современных условиях оно даже более опасно, чем военно-техническое, так как чревато историческим проигрышем перед информационным и экономическим наступлением более интегрированных и современно мыслящих культур и структур.

2. Личностный фактор

Вторым ключевым моментом, характеризующим сущность российской специфики, является ориентация на выдающуюся личность, формирующую школу, направление в науке, культуре, искусстве. Такие личности оказывают длительное влияние на социум, формируя его ценностные ориентации. Они могут быть как стихийными, так и сознательно подготавливаемыми аналитиками. Под аналитиком я понимаю широкого специалиста, мыслящего межпредметными категориями, иногда приходящего к результатам, противоречащим здравому смыслу и общепринятым (пропагандистским) стереотипам. Поэтому весьма продуктивно здесь развести позиции: есть аналитики-подпевалы, интерпретаторы, оправдывающие всё существующее. И есть провидцы-универсалы, по чьим лекалам народы и цивилизации живут сотни лет. Они не навязывают реальности пропагандистские клише и заумные схемы, но изучают её, пытаясь выявить долгосрочные перспективы. Почти все видные генштабисты России, Германии были весьма универсальны, но работали под идеологическим клише. Универсальных аналитиков, если можно так выразиться, в истории было очень мало, и они исследовали разные семантические поля.

Например, буддисты, пантеисты, теософы, культурологи, представители классической немецкой философии, прежде всего, Гегель, изучали становление Человеческого Духа, антропологию. Видным аналитиком такого типа был Тейяр де-Шарден [Тейяр 73].

В рамках христианства, различных психологических школ, персонализма, психотехнологий типа нейро-лингвистического программирования (НЛП) глубоко изучались межличностные отношения, структурирование команд, конфликтология. (см. труды [Шюре 07], [Элиаде 09], [Хантингтон 03]).

Рационализм (в том числе католическая схоластика), науковедение, теория научной информации, семиотика, гносеология изучают социум в широком смысле слова, в динамике. Целый ряд аналитиков занимались проблемами борьбы цивилизаций, межцивилизационными взаимодействиями, расологией. См. труды английского культуролога и социолога Тойнби, фактического последователя Н.Л. Данилевского [Тойнби 02].

Анализируя деятельность виднейших представителей по каждому из этих полей, можно прийти к пониманию того, что любой плоский подход недостаточен; многомерное понимание рождается только на стыке научных дисциплин, культурных и духовно-идеологических парадигм. Но таких «голов», которые были бы способны к широчайшему культурному обобщению, всегда было немного. Из отечественных учёных можно назвать писателя-фантаста, футуролога И.А. Ефремова, директора Института мировой экономики и международных отношений АН СССР академика Н.Н. Иноземцева. Уже в наше время был ряд попыток механически и эклектически «скрестить» разное: коммунизм и христианство, иудаизм, ислам – «РАУ корпорация» (А.И. Подберёзкин), концепция мёртвой воды генерала К.П. Петрова и т. д. Получаются сапоги всмятку, как тот домашний гусь, что плохо ходит, ещё хуже плавает и совсем не летает.

Сегодняшних аналитиков России можно условно разделить на три отряда.

Первый отряд составляют системные аналитики: они, обобщая (суммируя) чужие линейные данные, подгоняют их под заданный стереотип (интерес). В принципе, разница меж ними не столь велика, будь то либералы (А. Ципко, эксперт Горбачёв-Фонда В.Д. Соловей), патриоты (Н.А. Нарочницкая, Д.О. Рогозин, С.Е. Кургинян) и другие. В сущности, они подстраивают свою эрудицию под нужный ответ, часто игнорируя реальные жизненные противоречия.

Ципко А.С. – бывший помощник секретаря ЦК КПСС А.Н. Яковлева, доктор филос. наук, специалист в области социальной философии, политологии; гл. научн. сотр. Отделения международных экономических и политических исследований Института экономики РАН (ОМЭПИ ИЭ РАН).

Нарочницкая Н.А. – российский политический деятель, историк и политолог, доктор историч. наук. Специалист по США, Франции, Германии, общим проблемам и тенденциям международных отношений. В 70-е годы – заместитель советского представителя в ЮНЕСКО.

Но я вовсе не утверждаю, что всё это плохо и не полезно. Активно действует в последнее время блистательная плеяда аналитиков – выходцев из Военного института иностранных языков им. Красной Армии: Алексей Назаревский, Михаил Хазин и другие.

Второй отряд образуют яркие (инструментальные) профессионалы – С.В. Егерев, С.Г. Кара-Мурза, Ю.И. Мухин, И.Н. Панарин, А.И. Ракитов, А.И. Уткин, П. Чернов, А.Ю. Щербаков, большинство преподавателей бывшей РАГС при Президенте РФ, в том числе Н.Н. Полуденный, А.А. Прохожев, В.И. Корниенко, К.Х. Делокаров, А.И. Турчинов, А.М. Марголин, О.С. Анисимов, А.И. Селиванов и другие. Они, блестяще зная отдельные аспекты социометрии, прикладные политические и экономические науки, тем не менее, не имели возможности выхода на реальные практические дела в общегосударственном масштабе. Их не только необходимо привлекать, уважать, цитировать, но и по возможности продвигать к решению более масштабных задач в интересах России.

В этой когорте видную роль играют выходцы из Московского методологического кружка (ММК), его в течение многих лет вёл Георгий Петрович Щедровицкий. Среди них О.С. Анисимов, Ю.В. Громыко, П.Г. Щедровицкий (сын), С. Попов и другие. В 1978 году от ММК отпочковался Московский методологический педагогический кружок (ММПК), его возглавил Олег Сергеевич Анисимов. Здесь формировалась, условно говоря, вторая волна российских методологов, в их числе В. Верхоглазенко, В. Н. Соловьев, В. Бязыров, В. Давыдов, В. Буторин, Н. Рыбалкин, С. Норкин, Ю.В. Курносов, Н. Федулов.

Третий отряд – это неформалы в аналитике. Они, находясь вне официальных научных или политических структур, активно работают на будущее России, прокладывая, можно сказать, нетрадиционные пути развития аналитики в нашей стране. Среди них Азер Алиев, Валерий Аверьянов, Владимир Авдеев, Игорь Демин, Павел Егоренков, Павел Конотопов, Надежда Рузан, Александр Доронин, Михаил Кутузов (из Воронежа), Сергей Норкин (из Вологды), Озод Мухамеджанов, Вадим Абдрашитов (из Уфы), Владислав Кагановский, Никита Федулов, Юрий Носков, Алексей Назаревский, Андрей Девятов, Валерий Муниров, Игорь Козырев, В. Волояков и другие.

3. «Врождённая» специфика

Третья особенность момент отечественной школы аналитики связана с предысторией её становления, формирования. В советское время всё было понятно: была парадигма позитивистской науки, её генерировали, тиражировали как метаязык академические институты, Госполитиздат и в той или иной степени на уровне мировоззренческих стереотипов она адаптировалась населением. Вещи, выходящие за эти рамки, разрушавшие целостность стереотипа, тщательно прятались в спецхраны под грифами Секретно или ДСП (для служебного пользования, не путайте с древесно-стружечной плитой), либо оставались англоязычными вкраплениями западной цивилизации (уже упоминавшиеся переводы издательства «Прогресс», передачи западных аналитиков по радио), либо объяснялись паранормальными явлениями.

Зрелая Перестройка характеризовалась двумя основными признаками, имевшими прямое отношение к информационным параметрам управления.

А. Процветал идеологический антикоммунизм, это была просто смена знака «плюс» на «минус», а принципиально механизмы функционирования социума не изменились, качества (содержательной информации, новых методов управления) не прибавилось. Государственная пропаганда использовала принцип прыгающей волны: те 50 аналитиков, что работали под крышей «Известий», произвольно меняли терминологию, искусственно вводили новые понятия: кооператор, консенсус, суверенитет, регион и т. п., чтобы другие, включая операторов действующих политических и экономических структур их адекватно не понимали. Люди могли бы за полгода привыкнуть к новому значению слов, однако смена понятий и их смыслового наполнения шла быстрее, и через 4-5 месяцев смысл термина уже менялся. На фоне общего экономического и информационного хаоса в обществе возникли многие противоречия и чисто психологического плана, что предельно затрудняло и консолидацию, и управляемость. Отдельные манипуляторы общественным сознанием, пользуясь этим, преследовали собственные цели, и некоторые неплохо заработали, например, во время умело организованного табачного голода в 90-х годах.

Б. Вся ельцинская эпоха, это примерно 1993–2000 годы, прошла под знаком закона Паретто и следствий из него, неплохо адаптированных для конкретных целей. Смысл, лексика, внутренняя непротиворечивость не имели никакого значения, главным был лейбл (позиционирование), длина рычага, помноженная на кучу долларов и административный ресурс. Можно говорить о доминировании определённой, достаточно общепринятой в национальных масштабах PR-технологии раскрутки команд, лидеров, программ и т. д.

Налицо множество отличий, характеризующих роль и место аналитического сообщества в США и СССР, отражающихся в интеллектуальном поле современной России и определивших, в конечном счёте, среди многого прочего победу Западного блока в холодной войне с СССР и мировой системой социализма. Принципиально они изложены в Нобелевской речи А.И. Солженицына. Полагаю, целесообразнее изложить концептуальные отличия, нежели приводить многочисленные сравнения исторических фактов – известных и при соответствующем желании доступных. По моему мнению, эти различия заключаются в следующем.

Во-первых, догматический марксизм, а еще шире – развёрнутая на его основе идеология-идеократия – оказались непреодолимым барьером, и его традиционное советское общество не смогло преодолеть или как-то модифицировать в своей социальной и технологической эволюции. Конечно, существовала инструментальная научно-рационалистическая аналитика для посвященных вне контекста догматического марксизма, однако её влияние на механизм принятия управленческих решений, обучение кадров аналитике были минимальными. О чем можно говорить, если фактически были запрещены работы А.А. Богданова, Н.Д. Кондратьева, И.Р. Пригожина, П.А. Сорокина, Г. П. Щедровицкого. Воздействие на социум в плане его рационализации, самоорганизации, возрастания интеллектуальной компоненты было равно величине отрицательной (не спасала даже традиционная для русского православия икона «Ума приращение»!). В то же время американская (шире – Западная, кроме Японии и отчасти Германии) аналитика с выходом на управленческие аспекты социологии всегда была менее идеологизированной, чем в СССР, не в смысле отсутствия идеологемы американизма, а в смысле свободы для исследователя излагать свою позицию, и форматировалась на иных, научно-прагматичных основаниях. Она была принципиально открытой, пронизывая широко и повсеместно буквально всё – от структур ЦРУ, Госдепартамента, корпораций до курсовых студента, покетбука бомжа.

В 1936 году английская издательская фирма Penguin (Пингвин) начала выпускать массовым тиражом покетбуки (англ. pocket book, «книга карманного [формата]»), доступную по цене многим литературу в мягкой обложке, разнообразную по содержанию – художественную, образовательно-познавательную, в прекрасном полиграфическом исполнении. Сейчас покетбуками называют портативные приспособления (гаджеты, пока ещё дорогие) с целыми библиотеками полнотекстовых электронных книг.

Возникла интеллектуальная ткань, которая сама себя воспроизводила, усложняла, косвенно (дистанционно) управляла социумом, образуя консенсус по нелинейным, нерешаемым в лоб, вопросам.

Во-вторых, методолого-понятийная сетка и научный исследовательский аппарат западной прикладной аналитики были несоизмеримо сложнее советских, приближаясь к многомерной графике, а не к простым раскладам по осям х, у и примитивному здравому смыслу догматов марксизма. Она объективно исследовала сложные реальные многомерные процессы (например, маркетинг нефтяных рынков, рефлексивно-активные среды инновационных процессов, противоборство с другими государствами), активно использовала интерфейсы, методы наглядно-графического отображения данных, что в сотни раз ускоряло восприятие информации по сравнению с вербальными методами. Дошло до того, что советские доктора гуманитарных наук часто вообще не понимали западные работы по методологии и социологии, пытались критиковать их с вульгарно-марксистских позиций. Я отнюдь не хочу сказать, что все западные аналитические работы были настолько выше позднесоветских (скорее, в общей массе, как раз наоборот), однако, верно и то, что чисто вербальная форма изложения, нагромождение огромного количества ссылок и экивоков на классиков (что вызывалось цензурой, дурным академическим корпоративизмом), приводили к тому, что прочитать и понять достаточно сложную научную работу советского учёного из-за непрозрачной формы и смысла изложения мог только такой же специалист. Существовали даже западные специалисты по чтению советской научной прессы, владевшие искусством извлечения смысла из невнятных теоретических нагромождений.

В-третьих, корпоративная организация советского общества (СМИ, науки как системы институтов и научных дисциплин) подразумевала строго централизованное, узкодисциплинарное построение механизмов организации Знания и приводила к негласному корпоративному консенсусу, чего не было на Западе. Там же, наоборот, преимущественно создавались рабочие междисциплинарные проблемные группы – под проблему с открытым, меняющимся контекстом. Централизованное финансирование и иерархическая организация процесса исключали Заказчика как потребителя рыночного товара. На Западе Знание давно стало материальной силой (выражение Знание – сила принадлежит Фрэнсису Бэкону, английскому философу елизаветинской эпохи), там существует рынок научной информации, что предопределяет децентрализованность экспертно-аналитического сообщества, отсутствие Центра и периферии, а также принципиальную открытость основных научных (аналитических) наработок, становящихся быстро доступными в корпоративном, общественном и деловом секторах. Все заказанные и проплаченные (не обязательно государством, ЦРУ или Вооружёнными Силами США) Знания функционально определены, востребованы, имеют преимущественно прикладной аспект. Чего нельзя сказать о советской академической науке или, например, о германской Ананербе, в частности, занимавшейся «подтверждением» безумной «гипотезы» о полой Земле (эту тему мы затронули выше). Американская аналитика по своей сути, методам, целям, оргструктурам выросла из военных научно-исследовательских центров, отделов маркетинга корпораций, практических задач крупного бизнеса и благодаря этому во многом сохранила здоровый прагматизм, подчёркнутую антиакадемичность. Она ориентировалась на действенность, практическую применимость – по критериям востребованности, функциональной воплотимости и наглядности.

В-четвёртых, новое усиление США как единственной сверхдержавы (с 1994 года) связано отнюдь не столько с чрезмерным богатством, чрезвычайно выгодной для США геополитической ситуацией по отношению к России и Восточной Европе, но и с усилением интеллектуальной, аналитической составляющей (это также относится к КНР, Индии, чьи организационные усилия по модернизации выходят на качественно иной уровень управления). С одной стороны, эти незаработанные богатства (через печатание денег) сделали большую часть мира легко управляемой для США, позволили им использовать своё финансовое и технологическое преимущество в корыстных управленческих целях для достижения ещё большего преимущества; достаточно упомянуть продукты компаний Майкрософт (Microsoft) и Эппл (Apple), поставивший фактически все компьютеры мира под американский контроль. Важно то, что политико-экономические устремления к мировому господству всячески подкрепляются интеллектуально-аналитическими усилиями. США живут благодаря не только станку, печатающему деньги, но и тому, что сформировали огромное количество инфраструктур и институтов, оказывающих услуги практически всему миру, прежде всего, в области интеллекта и знаний, где решающую роль играют аналитики. Многие высшие руководители России никак не хотят понять, что глобальное соперничество культур и экономических интересов уже давно ведётся не столько танками и самолётами, сколько мощными интеллектами, формирующими ментальные образы, идеи, установки, концепции, инфраструктуры и механизмы влияния на социум.

Начиная с 1990-х годов, мировое научное и экспертно-аналитическое сообщество активно продвигает концепции создания национальных инновационных систем (НИС). Пока в России, в результате применения неолиберальных экономических концепций, была фактически осуществлена деиндустриализация страны и резко снижен научный потенциал (доля российских высоких технологий составляет на мировом рынке менее 1 %), в западных странах развернулась острая борьба за инновационное лидерство на направлениях VI технологического уклада, предусматривающего создание NBIC-технологий, где N – это нано-, B – био-, I – инфо-, C – когно- (от лат. cognoscere – «понимать, сознавать») [Лепский 10]. Оценка уровня инновационной активности государств оказалась в значительной степени связанной с активностью именно на этих направлениях.

В крупнейших странах мира оборонно-промышленный комплекс (ОПК) принято считать аккумулятором передовых технологий и авангардом развития промышленности в целом. Однако в нашей стране инновационное влияние ОПК на экономику страны продолжает оставаться крайне низким. Сегодня ОПК не интегрирован в обозначенные нормативными документами контуры НИС, решение этой задачи только планируется. Нужны новые типы субъектов инновационного развития, системный подход к НИС, обеспечивающий взаимодействие государства, бизнеса и общества, создание механизмов конвергенции технологий, отраслей, науки, образования и т. д. [Пискунов 11].

Для аналитической деятельности в США характерна чрезвычайно точная нацелеленность на достоверность результата. Всегда чётко выделялись собственные выводы, полученные в результате анализа, и «то, что я предполагаю». Также на ясном языке описывались методы и технологии с доведением информации на выходе до высокого уровня стандартизации и унификации. В результате достаточно быстро накапливались огромные массивы сравнимых между собой данных. И вот их-то как раз и можно было анализировать.

В пятых, необходимо ясное понимание того, что главная сила Запада отнюдь не в более эффективном производстве (хотя многие преимущества у него, конечно, есть, прежде всего в налаживании новых технологических схем вертикальной интеграции), а в навязывании своих парадигм, схем и моделей, где мы заведомо слабее, беднее – беспомощнее! Эти продуманные аналитиками схемы многоходовок тайных операций лежат в основе мощного, и отнюдь не виртуального, вторжения в российские дела. Понимание этого эзотерического смысла их публичных действий уже подразумевает возвращение к нашим традициям на путях поиска ассиметричных ответов.

Необходима оговорка при употреблении термина наша традиция, он применён здесь лишь в смысле поиска креативных нестандартных решений. А методы и средства аналитики – универсальны. Не существует арийской и неарийской физики. Наши ответы не обязательно должны быть ассиметричными, они могут быть и симметричными или вообще лежать в иной системной плоскости (подпространстве), а если учесть, что можно столкнуться с провокацией типа СОИ или наземных стационарных районов ПРО, то, возможно, эффективнее будет вообще не реагировать.

Эти ответы по преимуществу лежат в сфере альтернативных технологий, в том числе интеллектуального плана, и они сделают многоходовки американских спецслужб и аналитических центров неэффективными. Это же относится и к монстрам ТНК. Существует много возможностей сделать наши минусы нашими плюсами.

С другой стороны, как было бы хорошо, будь у России с десяток ТНК, где головная компания холдинга принадлежала бы российскому, а, возможно, и российскому государственному капиталу. По этой линии развиваются РАО «Газпром», ОАО «Лукойл», ОАО «РЖД», ОАО «Росвооружение», ОАО «Сбербанк России».

Например, считается, что наше сельское хозяйство из-за суровых климатических условий мало рентабельно. Но ведь можно поставить вопрос иначе. На огромных просторах России, где практически отсутствует промышленность с её экологическими бедами, можно производить самое чистое в мире (в экологическом смысле) продовольствие. Естественно, нужно будет ввести новые стандарты, сертифицировать качественную еду, чтобы показать все её преимущества на фоне заваленного генноинженерно-модифицированными продуктами (ГМП) Запада, и вот он, наш новый козырь!

ГМП производятся с помощью ГМО – генетически модифицированных организмов (трансгеников). Это организмы со встроенными в них чужеродными генами с целью получения хозяйственно-полезных свойств. Например, для развития у культурных растений устойчивости к пестицидам, увеличения сопротивляемости к вредителям, повышения урожайности. Первые трансгенные растения были разработаны в США в 1983 году, а в 1993 в продаже появились первые продукты с генно-модифицированными компонентами. С тех пор трансгенная продукция интенсивно завоёвывает мировые рынки, продовольственные, сельскохозяйственные и фармацевтические. Создание каждого нового вида ГМО, по экспертным оценкам, требует около 3 млн долл. США, а общее количество генно-модифицированных сортов перевалило за тысячу. Годовой оборот семян ГМ-культур составляет около 50 млрд евро (без учёта доходов от продаж пестицидов, патентных прав и т. п.).

Таким образом, в целом Западная аналитика, которой не довелось простаивать в стороне от процессов реального управления обществом, получила широкое распространение в деловых, политических кругах, в мире искусства, естественно вошла в общественное сознание и своей логической убедительностью активно привлекает всё новых и новых сторонников и приверженцев.

Современный этап развития аналитики в России характеризуется следующим. Неясность, неопределенность основных идеологических ориентиров российского государства в условиях, когда большинство народа отторгает идеи капитализма (хотя вынуждено жить по его законам), создают в головах мировоззренческую путаницу, и разобраться в ней очень нелегко. Очевидно, ведущие операторы (публичные политики, партийные активисты, активные государственные чиновники) и Администрация Президента РФ, и бизнес, и общество в целом (потребители, читатели, избиратели – группы людей, сегменты социума) – те, кто рационально относится к своим возможностям, потребностям, обязательствам, – заинтересованы во внятной информационной структуре общества, её концептуально-идеологических основах, адекватной коммуникации и недвусмысленном толковании основных идей, на которых должно развиваться государство.

Это нужно для того, чтобы даже при диаметрально противоположных подходах: правые – левые, сторонники – противники, христиане – язычники (или атеисты), производители – потребители, соответствующие представители элиты общества воспринимали многообразную реальность адекватно, в единых терминах.

При рассыпавшемся советском менталитете возникло множество сегментарных подходов, и их воздействие на социум, его информационные структуры можно рассматривать особо, где принципиально нет дихотомии: правда – заблуждение, когда окружающее несводимо к единой идеологической реальности, и аналитики рассматривают по-разному онтологическое целое, так как системы их генеральных ценностей и ожиданий – разные.

Например, последовательные христиане-фундаменталисты ждут Страшного Суда, Армагеддона, чудесного Пришествия Православной Монархии в лице Царя; мусульмане-фундаменталисты ожидают Последней Битвы, царства Правоверных; буддисты – всеобщего просветления, повышения качественного уровня сознания; адепты Хаббарда – наступления Нового Века (англ. New Age, Нью-Эйдж) в виде планетарного синтеза, отмены денег, всемирной пасторали; евреи (иудеи) ожидают восстановления Храма Соломона; русские националисты – создания светского национального европейского государства типа ФРГ; социологи мыслят будущее как уравновешенный бессистемный сетевой муравейник Нью-Йорка. Проигравшие на выборах в Госдуму в декабре 2007 года и в декабре 2011 года Союз правых сил (СПС) и партия Яблоко твердят о конце демократии, рынка, традиционной политики. Эти ряды и линии, тенденции можно перечислять долго, однако понятно, что управлять столь эксклюзивными и разрозненными общественными сегментами, не имея определённого эффективного рычага невозможно.

Очень сильны в российском социуме и менталитете иррациональные начала, что создаёт почву для деятельности оккультно-мистических объединений. СМИ с удовольствием предоставляют слово разного рода колдунам, магам, звездочётам. В общественном сознании фигурирует масса псевдонаучных идей и концепций. Научное противодействие этим явлениям крайне слабо. Изредка появляются книги с иным, трезвым взглядом на вещи, например, [Губин 04] (см. также поддерживаемые этим автором интернет-ресурсы http://gubin.narod. ru и http://www.vgubin. info с другими его книгами и рекомендательным списком из 1300 наименований книг) с критикой имеющих в настоящее время хождение псевдонаучных идей (об информации в неживом мире и сознании у самой материи, о замене методов частных наук единым синергетическим подходом, а последовательного «западного» экспериментального метода познания в физике – восточной медитацией), а также плюрализма как методологической основы познания и оценки состояния дел.

Этим гносеологическим рычагом коммуникации, управления, создания механизмов взаимодействия ключевых интересов может быть современная социологическая наука, рационализированный гнозис, описывающий как частные явления и вышеперечисленные фрагменты, изучающий современное состояние российского общества в динамике. При анализе многих, даже претендующих на фундаментальность, изданий, выпускаемых фондами, партиями, частными лицами по общественно-политическим вопросам, часто возникает ощущение их ущербности, недоделанности, оттого что авторы, даже пишущие на одну тему, исследуют и описывают разную онтологическую реальность (под свой заказ, свой менталитет), не говоря уж об очевидном социальном заказе и прямой дезинформации. Этому есть несколько причин.

Во-первых, лишь немногие аналитики и аналитические структуры, их печатные издания выделяются высоким уровнем изложения сложных, комплексных геополитических и иных проблем. Существуют колоссальные сбои в формировании генерального массива информации. Доступ к наиболее ценному знанию сейчас всё ещё закрыт, точно так же, как и раньше. Поиск важных для интеллектуального взросления личности книг затруднён из-за многомиллионных тиражей макулатуры, отсутствия нужных книг в библиотеках. Даже в Москве, столице Российского Научного мира, закрыты основные фундаментальные библиотеки и залы периодики. Исследователям-аналитикам недоступны не только обязательные свежие новинки, но и классические труды прошлого по геополитике, социологии, информатике, политологии. Сейчас завершилось комплектование общественных библиотек, однако правило о передаче туда обязательных экземпляров не соблюдается, практически разрушены межбиблиотечный обмен, библиографическая служба, зарубежные (в том числе англоязычные) издания поступают в Академические институты только единичными наименованиями, да и то спорадически. Отдельные ведущие специалисты монополизируют массовые издания, которые из-за этого становятся недоступными для публикаций стажёров, аспирантов, соискателей. Ряд академических институтов работают по старинке, редко приветствуют обработку виртуального пространства компьютерными методами. Присуждение научных степеней на коммерческой основе, особенно в гуманитарной области, просто поставлено на поток, нередко диссертации пишутся на заказ, под ключ. Анализ приводимых в диссертациях библиографических списков показывает: примерно в половине из них авторы не держали источников в руках, налицо подтасовки, кочующие списки.

Большинство образовательных учреждений, выполняющих учебно-тематические планы и воспитывающих кадры на коммерческой основе, неспособно де-факто заниматься экспериментальной работой, полевыми исследованиями, лишь пытаются поддерживать школу. Их изыскания в виде научно-исследовательских (НИР) и иных работ, как правило, не публикуются, т. е. не поступают в широкий научный оборот. А в публикациях много схоластики, книжного, не апробированного жизнью псевдознания. Раньше существовали достаточно широкие Федеральные программы практического апробирования опыта изысканий. Сейчас, понятно, этого фактически нет. В большинстве вузов ослаблен «практический полигон», выражающийся как в самом широком притоке свежих кадров-практиков, так и в научном осмыслении, обусловленном научно-практическими нуждами, обратной связью с реальностью. Фактически закрылось общество «Знание».

Важно учитывать, что системное аналитическое Знание массовым не является и через алгоритмизацию не передаётся. В нём нет заранее регламентированных схем, говоря чисто эзотерическим языком, оно – кармическое, т. е. часто принадлежит носителю уже по определению, само его существование достаточно парадоксально, интенционально, так как по многим параметрам может отрицать социально-объективированное знание высокого уровня генерализации. Несмотря на спорный и, может быть, неясный некоторым читателям характер этого утверждения, оно лишь говорит о том, что аналитика в настоящее время не является вполне наукой, т. е. сейчас она не имеет собственной нерушимой аксиоматики, да и по поводу понятийного аппарата аналитики её представители между собой пока ещё не договорились. Полноценное становление её как научной дисциплины пока впереди. Символично в этом смысле появление Информационно-аналитических центров во многих государственных структурах, кафедр информационно-аналитической работы в некоторых вузах (Академия ФСБ России, Волго-Вятская академия госслужбы и другие), где, наряду с практическими аспектами разрабатывают и теоретико-методологическую сторону аналитики.

В настоящее время в России, в эпоху бурного роста бизнес-структур, продолжает стихийно формироваться достаточно большое число независимых аналитических школ, стоящих на различных методологических и идеологических позициях. Представители этих школ разрабатывают частные аналитические методы, их использование в практике управления могло бы привести к весьма полезным для российского общества результатам. Желательно, конечно, чтобы они были бы обобщены и сведены в единую непротиворечивую методологическую систему, хотя это и не обязательно, они могут существовать и в виде набора общепринятых методов. Но именно такое объединение или хотя бы формирование единой методологической платформы является наименее вероятным событием в системе, преимущественно ориентированной на решение задач оперативного плана.

В государстве, не уделяющем должного внимания фундаментальным научным поискам эффективных в долгосрочной перспективе политических, экономических и социальных действий, развитие науки протекает стихийно, под влиянием экономической и политической конъюнктуры.

Конечно, попытки предпринимаются, например, в виде федеральных, региональных, ведомственных целевых программ, но из-за их обилия, неразберихи в согласовании целей, порядке финансирования, вся эта, по образному выражению аудитора Счётной палаты РФ А.А. Пискунова, пандемия стратегирования, не достигает своих целей, а порой лишь ухудшает положение дел в конкретных областях. Чего стоит один пример с ФЦП Доступное жильё, когда после (или вследствие?) принятия данной программы цены на жильё в стране за очень короткий срок выросли в разы.

Говоря о деятельности уже существующих аналитических структур, следует отметить, что они ориентируются: на личность Лидера школы (и тогда именно его уровнем и определяются те задачи, на которые эта школа будет ориентирована и за их пределы она не выходит, не имеет продолжения), либо на определённое должностное лицо (и тогда эструктура будет решать задачи именно в интересах этого лица или самой структуры), или же на иностранных представителей политики и науки (в рамках их парадигмы, с ориентацией на возможное получение грантов различных фондов – Форда, Сороса, Карнеги и др.). Такие партизаны от аналитики решают частные технические задачи на коммерческой основе, являются своего рода «учёными-челноками»: преподают и зарабатывают деньги преимущественно за рубежом, там, а числятся здесь.

Все остальные аналитики, способные решать задачи: иного уровня (особенно – более высокого!) или иной области приложений, в большинстве своём будут отторгнуты подобными аналитическими структурами. Такова суровая реальность наших дней. Сегодня для профессионального аналитика не обязательно быть членом формального научного коллектива, можно осуществлять концептуальное управление хоть из тайги. Также весьма условными стали барьеры между институтами, ведомствами, странами, школами, спецслужбами. Сама открытость научной информации делает её унифицированной, переводит её в общественно доступные прозрачные форматы. В сети много информации, всё доступно для непредвзятого анализа. И каждый может стать сам себе аналитиком.

Таким образом, можно сделать вывод, что аналитика как наука и практика интеллектуальной части управленческой деятельности имеет глубокие, в том числе эзотерические, исторические корни и свои особенности в различных странах. Однако она универсальна по своим базовым принципам, и лишь в прикладном варианте приобретает специфические формы в зависимости от конкретной ситуации её использования.

Контекст её применения может быть любой – государственно-национальный, религиозно-культурный, социально-экономический, военный, управленческий, личностный, кастово-клановый, семейный и т. д.

В следующей главе мы рассмотрим эти универсальные стороны и сущностные особенности аналитики подробнее.

Оглавление книги


Генерация: 0.690. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
поделиться
Вверх Вниз