Книга: Копии за секунды: История самого незаменимого изобретения XX века

Глава 3 Откуда ты знаешь, какой у него цвет с другой стороны?

Глава 3

Откуда ты знаешь, какой у него цвет с другой стороны?

Все дедушки и бабушки Честера Карлсона эмигрировали из Швеции в Соединенные Штаты в середине XIX века. Основной их целью была свобода исповедания. (Так, дедушка и бабушка Карлсона с отцовской стороны были лишены своим отцом наследства после того, как стали интересоваться баптизмом, который привлек их своим обрядом крещения и другими обычаями, предписываемыми Шведской национальной церковью.) Они обосновались, в разное время, на соседних поселенческих участках в Гроув-Сити, Миннесота, в крошечной шведской фермерской общине в семидесяти пяти милях к западу от Миннеаполиса.

Отец Честера, Олоф Адольф Карлсон, родился в Гроув-Сити в 1870 году. Он ненавидел занятия сельским хозяйством, не хотел работать на своего отца и сбежал, как только ему исполнился двадцать один год. Он учился стричь волосы в парикмахерской в Элджине, штат Иллинойс, где какое-то время посещал бизнес-колледж, затем двинулся на запад, путешествуя частично на велосипеде и по пути подстригая клиентов. Он открыл парикмахерскую в Огдене, штат Юта, который в 1890-х годах был бурно развивающимся пограничным железнодорожным узлом. Затем он снова отправился в путь, возможно, побуждаемый новостями об открытии золота на Аляске. Он компенсировал свои расходы, обрезая свалявшиеся шевелюры и бороды золотодобытчиков в лагерях на юго-востоке штата Вашингтон, и со временем нашел постоянную работу в парикмахерской в Сиэтле. Спустя некоторое время его давняя соседка в Гроув-Сити Эллен Джозефина Хокинс, которая была его подружкой в детские годы и моложе его на три месяца, приехала в Сиэтл на съезд шведских баптистов. Они возобновили знакомство и вскоре поженились.

Позже один из родственников описывал Олофа как очень начитанного человека с высоким интеллектом, хотя его образование было довольно поверхностным. Эллен была живой, веселой и симпатичной, и у нее был неукротимо оптимистичный взгляд на жизнь. Она была третьей по старшинству из десяти детей (четыре мальчика и шесть девочек), и, как позже писал Честер Карлсон, «…ее сестры считали ее очень мудрой и признавали в ней своего рода лидера». У нее также была «великая способность к самопожертвованию ради других и умение стойко переносить трудности жизни».

У Эллен было много возможностей, чтобы продемонстрировать эти благородные качества, потому что совместная жизнь супругов Карлсонов была несчастливой с самого начала. Рождению Честера – в Сиэтле 8 февраля 1906 года – предшествовало рождение мертворожденных мальчика, а затем и девочки. Когда Честер был еще младенцем, у Олофа обнаружился сильный кашель, который сначала приняли за простуду, а затем за воспаление легких, но, что на самом деле оказалось туберкулезом. Олоф также все больше страдал от артрита позвоночника, и вместе обе эти болезни сделали его инвалидом, особенно в последующие годы, когда к ним присоединилась жестокая и длительная депрессия. Честер знал своего отца только как инвалида, никогда как кормильца семьи и впоследствии вспоминал о нем «как о согнувшемся ходячем скелете, который был вынужден проводить большую часть времени, лежа плашмя на спине». В молодости Олоф был красавцем, а в сорок пять выглядел восьмидесятилетним стариком. На семейной фотографии, где Честеру девять лет, Олоф стоит где-то на заднем плане, как привидение с впалыми щеками, повисшее на костылях. Его голова опущена, а подбородок отвис, так как ему трудно дышать. Он выглядит таким старым, что его можно принять за деда своего сына.

Плохое здоровье Олофа сопровождало все детство Честера. В 1909 году, когда Честеру было три с половиной года, Олоф перевез семью в Кингсбург, штат Калифорния, где у одного из его братьев был виноградник и где он надеялся благодаря мягкому климату поправить свое здоровье. Но это не помогло. Через четыре месяца, полагая, что сухой воздух принесет ему облегчение, он снова переезжает с семьей в какой-то религиозный лагерь или санаторий, называемый лагерь «Свобода», в пустыне близ Юмы, штат Аризона. Здесь Честер жил в двухэтажной, с деревянным каркасом палатке, возведенной среди песчаных дюн, а Олоф большую часть дня проводил на кушетке внутри палатки, где было жарко, как в печи, надеясь выжечь болезнь из легких. У него был сильный, мучительный кашель, и каждое усилие вызывало ужасную боль в позвоночнике. Однажды в агонии он внезапно закричал, что ему хочется умереть, и четырехлетний Честер, услышав это, страшно испугался.

В 1910 году, прожив восемь месяцев в Аризоне, Олоф вновь переехал. Честер писал потом: «Мой отец был втянут в этот безумный проект колонизации американских земель, и я подозреваю, что он вслепую потратил на это большую часть из оставшихся сбережений. Мы приехали на участок, расположенный в нескольких сотнях миль по западному побережью Мексики, со всеми нашими пожитками. По прибытии мы обнаружили, что наша "ферма", которую предположительно купил наш отец, была всего лишь участком совершенно бесплодной сухой глины и кактусов».

Участок находился вблизи городка Абуйя, в штате Синалоа. Олоф, который физически уже не мог работать парикмахером, был вовлечен в этот проект частично из-за обещаний получить дешевую рабочую силу из Мексики. Обещания оказались ложными, но не имели отношения к делу, поскольку земля была такой бесплодной, что для ее обработки невыгодно было содержать даже одного работника. Карлсон купил корову и несколько кур, но не было никакой надежды что-либо вырастить на этой земле, и они едва могли прокормить самих себя. Затем начался сезон дождей, и окаменевшая земля превратилась в густую, вязкую грязь. Вода в двух комнатах глиняной хижины, в которой они жили, поднялась на фут, и им приходилось спасаться в кроватях – единственно сухом месте в доме. Корова и куры периодически увязали в грязи, и Эллен приходилось выбираться наружу, чтобы спасти их. И это было еще не худшее. Честер писал: «Здоровье моего отца продолжало ухудшаться. Моя мать заболела малярией, и нас осаждали скорпионы, тарантулы и змеи, похитители кур, а вскоре появилась угроза пострадать от опасностей мексиканской революции».

Семья Карлсонов прожила в Мексике семь месяцев – период, который Честер описывал как, «вероятно, самый ужасный и гнетущий в мои юные годы, хотя в еще большей степени для моих родителей, которые защищали меня от наихудшего». Эллен особенно старалась защитить сына от лишений. Она старалась быть веселой во время своей серьезной болезни, и Честер позже говорил, что на протяжении всего его детства ей как-то удавалось превращать нищету, в которой жила семья, в своего рода игру – требующую отгадки головоломки, которую можно было решить с помощью хорошего настроения и изобретательности. В Мексике, кроме всего остального, Честер, во второй раз в своей жизни, мог играть с другими детьми. (В первый раз это было во время четырехмесячного проживания семьи в Кингсбурге, где он имел удовольствие, как он позже описывал нудным ровным слогом, характерным почти для всех его воспоминаний о детских годах, «получить первый опыт общения со сверстниками».) Мексиканская ферма Карлсонов находилась по соседству с фермами еще четырех американских семей, которые все были жертвами одной и той же земельной аферы, и отец одного из семейств открыл маленькую школу, в которой Честер составил половину детсадовской группы. Именно в этой школе у него появился первый настоящий друг, маленькая девочка по имени Полин Никерсон, которая так его полюбила, что даже через пять лет продолжала писать ему письма.

Беспорядки, приведшие к мексиканской революции, начались в ноябре 1910 года, и американские чиновники рекомендовали всем гражданам США покинуть страну. Олоф, который к этому времени остался почти без гроша, покинул свою глиняную хижину и взял билет на единственный доступный для него транспорт – ржавое грузовое судно, направлявшееся в Лос-Анджелес. Багаж не доставил никаких проблем, потому что все пожитки Карлсонов легко уместились в одном сундуке. В море, в рождественское утро, капитан судна, пожалев своего самого юного пассажира, подарил Честеру плитку шоколада.

Американцу, рожденному после 1935 года, трудно вообразить такое общество, в котором отсутствует система социальной защиты. Когда Карлсоны высадились в Лос-Анджелесе в последнюю неделю 1910 года, они были одинокими, бездомными и обедневшими до такой степени, которую трудно представить в современной Америке. Позже они получили право на скромную материальную помощь от округа, и Олоф некоторое время получал небольшое пособие по инвалидности от профсоюза парикмахеров, в который он вступил еще в молодые годы, но тогда не было правительственной организации или программы, которая могла бы помочь им с продовольствием, жильем или медицинским обслуживанием. Они на короткое время поселились у сестры Эллен, но ее дом был маленьким, и у нее самой было туго с деньгами. Все же с помощью сестры Эллен, которая продолжала страдать от последствий малярии и от удручающего разнообразия других недомоганий, включая головные боли и гастрит, нашла работу в должности экономки одного доктора, и этот доктор, сжалившись, позволил семье поселиться в одной комнате в задней части его дома. Карлсоны жили в этой комнате больше года.

Честеру в то время было пять лет, и он начал постепенно понимать размер несчастий, постигших его семью. Он вспоминал: «Я начал осознавать, что я как-то отличался от других детей, чьи отцы зарабатывали на жизнь, и что я был среди них кем-то вроде «чужака». Приблизительно в то же самое время с ним произошли два несчастных случая, болезненных и потенциально опасных, – он ударился о бронзовую арматуру в вестибюле банка и получил удар по голове качелями на игровой площадке, каждый из которых, как он считал потом, мог быть вызван «бессознательным желанием саморазрушения, подкрепленным растущим пониманием положения своей семьи». Он был робким и благонравным маленьким мальчиком, который в глубине души не мог не разделять растущее отчаяние своих родителей, вызванное ненадежностью их существования.

Весной 1912 года, вскоре после того, как Честеру исполнилось шесть лет, Олоф перевез семью в Сан-Бернардино, который был в то время маленьким городком в шестидесяти милях к востоку от Лос-Анджелеса. Он арендовал за 12 долларов в месяц ветхий дом, о котором Честер потом говорил, что он был на склоне жизненного пути, и Эллен старалась из всех сил поддержать семью, занимаясь шитьем и выполняя другие случайные работы. Честер ходил в местную школу и наслаждался тем, что он воспринимал как простые радости детства. Однако через три года Олоф, теперь считавший, что холод, а не тепло могло бы улучшить состояние его легких и позвоночника, перевез семью в деревню Крестлайн, находившуюся в горах, за пределами города. Там они жили в разрушающемся сарае, который был построен сначала для хранения цемента во время возведения ближней дамбы, а прошедшим летом использовался как магазин бакалейных товаров, обслуживающий строителей дамбы и туристов, останавливающихся в туристическом лагере неподалеку. Карлсоны сделали все, что могли, чтобы изолировать единственную небольшую комнатку позади здания, заткнув газетами щели между досками, и согревали помещение большой печкой. В ту зиму выпало более трех футов снега. Каждое утро Эллен с помощью маленького ручного зеркала посылала вниз в долину сигнал обеспокоенному владельцу магазина, чтобы сообщить ему, что они пережили еще одну ночь.

В Крестлайне Честер с горсткой других детей ходил в школу, занимавшую всего одну комнату, и снова радовался, что у него были друзья, до тех пор, пока однажды утром, после рождественских каникул, не обнаружил, что остался единственным учеником школы. Отцы всех других детей были наняты фирмой, строящей дамбу, но по распоряжению суда, вышедшему в предыдущем году, возведение дамбы было остановлено. Так как работы закончились, они все уехали.

Учительница, контракт которой действовал до конца учебного года, осталась, чтобы учить своего единственного ученика. Каждый день во время перемены Честер в одиночестве бродил по пустому школьному двору или сидел на ступеньке лестницы. Ему не с кем было поговорить, и нечего было делать. Позже он вспоминал: «Иногда я заглядывал внутрь и видел там учительницу, которая, подперев подбородок рукой, смотрела на стену». Он описывал эти последние месяцы четвертого года обучения как «один из самых одиноких периодов своей жизни». Когда учебный год закончился, Олоф, потерявший всякую надежду поправить свое здоровье, переехал назад в долину, где в течение следующих восьми лет семья жила, постоянно меняя одно захудалое жилище на другое.

Еще в юности Честера волновало, что обстоятельства его жизни не позволяют ему нормально общаться с другими детьми, потому что бедность его семьи заставила его преждевременно присоединиться к миру взрослых. Он нашел временную подработку еще в восьмилетнем возрасте. К тому времени, когда ему исполнилось двенадцать или тринадцать лет, он каждый день вставал в четыре часа утра, чтобы успеть поработать до школы хотя бы два или три часа; когда после полудня уроки заканчивались, он снова шел работать, переезжая с одной работы на другую на стареньком велосипеде. (Несколько лет спустя велосипед у него украли, из-за чего он не мог вовремя успевать на работу, и один из его работодателей дал ему другой старый велосипед, кем-то выброшенный за ненадобностью, – из жалости к положению его семьи, как был уверен Честер.) Он продавал содовую воду, полол сорняки, собирал фрукты, копал картошку, подметал тротуары, мыл окна в магазинах, продавал рыбу и ухаживал за морскими свинками в научной лаборатории. Он работал инкассатором, контролером и почтальоном, а также уборщиком в нескольких местных предприятиях, среди которых были пекарня, банк, ассоциация ипотечного кредита, газета и местный ринг для профессиональных боксеров. (Ему доверяли ключи от банка и ипотеки, так как каждое утро он приходил на работу задолго до служащих, которые могли бы впустить его внутрь.) В некоторые, довольно редкие, моменты Олоф чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы попытаться заработать какие-то деньги. Одно время он оказывал парикмахерские услуги на дому, но это длилось недолго, в другой раз он купил лошадь с фургоном в надежде заработать на жизнь сбором и продажей макулатуры и старья. Но все эти попытки через несколько недель завершались неуспехом и никогда не приносили доходов. Честер, который зарабатывал 50-60 долларов в месяц, ко времени поступления в среднюю школу стал главным кормильцем своей семьи.

Несмотря на растущее бремя забот, Честер хорошо учился и получал высокие оценки, особенно по точным предметам, и он начал серьезно задумываться над тем, как использовать свои таланты и улучшить свою жизнь. Какое-то время он считал, что смог бы стать романистом, и по заданию учителя английского языка написал полный размышлений короткий рассказ, в котором несколько раз употребил слово «сырой». («Слишком сырой» – таков был вердикт учителя.) Он изучал возможности разведки золота, издательской деятельности и некоторых других профессий, но, в конце концов, решил, что лучшим шансом для него будет изобретение чего-нибудь очень полезного. Потом он скажет: «У меня было мало шансов поступить в колледж, а я продолжал интересоваться такими вещами, которые требовали высшего образования, для того чтобы я смог что-то сделать. Изобретение было единственным шансом начать с нуля и разбогатеть». Через несколько лет он продолжил разговор на эту тему: «Я читал об Эдисоне и других успешных изобретателях, и идея сделать изобретение привлекала меня тем, что была одним из немногих средств изменить мое экономическое положение и одновременно максимально удовлетворить мой интерес к технике, а также принести пользу обществу». Когда ему было двенадцать, он сказал своему кузену Рою, что собирается однажды сделать большое изобретение, и Рой серьезно отнесся к его честолюбивым замыслам.

Рой был важной фигурой в жизни Честера. Он был на пять лет старше, но считал, что Честер был более интересным собеседником, чем любой из его ровесников, и в воскресные дни, когда он учился в колледже, он проезжал на велосипеде одиннадцать километров из Редлендса, чтобы увидеться с ним. Вдвоем они часто говорили о науке, и Рой потом сказал, что из каждой беседы он узнавал что-то новое. Однажды, вспоминал он, он показал Честеру черного дрозда, и тот ответил: «Откуда ты знаешь, что это черный дрозд?»

«Потому что он черный», – сказал Рой.

«С этой стороны он черный, – сказал Честер, – но откуда ты знаешь, какой у него цвет с другой стороны?»

Честер потом говорил, что его одиночество в детстве способствовало развитию в нем привычки к независимому мышлению, и что эта привычка развивала его научное воображение, когда он стал взрослым. В пятнадцать лет он начал делать краткие наброски идей для изобретений и другие заметки в своей карманной записной книжке – привычка, которую он сохранил до конца жизни. Он набросал принцип действия вращающейся доски для афиш и объявлений, устройства для чистки обуви, безопасной шпильки с секретом (которая могла выглядеть, как будто она пронзила палец), застежки для сумок и одежды, нового вида губной помады и одноразового носового платка из мягкой бумаги[6].

Он также делал чертежи интересных устройств, изобретенных другими, включая множительный трафаретный аппарат с вращающимся печатным барабаном, который был очень похож на машины, продаваемые в то время фирмой А.В. Dick.

Печать и полиграфия восхищали Честера с детских лет. Когда ему было десять, он организовал газету под названием «То да се». Первый выпуск он написал сам («Правило – не читать это в школе») и настойчиво добивался у товарищей оказать ему помощь: «Это новая газета, которую начал выпускать Честер Карлсон. Если вы хотите опубликовать в ней рассказ, рисунок или что-нибудь другое, напишите это разборчиво на бумаге, передайте это МНЕ, и я опубликую это в следующем выпуске газеты». Он решил проблему копирования так же, как это делал фактически каждый офисный работник в то время: прикреплял к оригиналу маршрутный лист и просил каждого читателя по окончании передавать его следующему по списку читателю. (Последовательность передачи: Дэймон, Глэдис, Фредерик, Мэрион, Тирза, Шарлиза, «Я».)


Любимой игрушкой Честера был набор резиновых печатей, а его заветной мечтой была пишущая машинка. Его тетя подарила ему на Рождество печатную машинку в 1916 году, когда ему было десять лет, но это скорее была игрушка, а не настоящая пишущая машина, о которой он мечтал, и втайне он был разочарован. Тем не менее он использовал ее на полную катушку. Это была так называемая индексная машинка Simplex, в которой вместо клавишей использовалось управляемое вручную печатающее колесо. Она печатала только прописные буквы и имела такой размер, что легко умещалась в большом кармане. (Ее механизм очень похож на тот, что позднее использовался в устройстве даймо для изготовления этикеток, которое производило рельефное тиснение белых букв на цветной пластмассовой ленте; на машинке Simplex печатание также производилось способом сжатия.) Машинка Simplex, в действительности, была удачным воплощением инженерного искусства и, кроме того, стоила очень дешево. Она обеспечивала приемлемое качество печати – хотя сохранять прямизну строк было проблемой, – однако ее стоимость не превышала одного доллара, в то время как действующие пишущие машинки продавались за 100 и более долларов. Начиная с 1891 года было произведено более десятка моделей машинок Simplex, и они были популярны не только у детей («Они учат – они развлекают»), но также и у коммивояжеров, которые использовали их для печати заказов и выписки счетов во время поездок. Четвертый выпуск газеты «То да се» был напечатан на Simplex Честера с помощью его друга Норманна Бордена, который также писал статьи для газеты и иногда публиковал такие новости:

ОН УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО РУКА СЛОМАНА ИГРАЯ НА ПЕРЕМЕНЕ, М. ДЖОУНС НЕЛОВКО ВЫВЕРНУЛ РУКУ Н. НОРМАНА. НОРМАН СКАЗАЛ, ЧТО РУКА СЛОМАНА, НО УЧИТЕЛЬ СООБЩИЛ, ЧТО ЭТО ТОЛЬКО РАСТЯЖЕНИЕ. НЕКОТОРЫЕ УТВЕРЖДАЮТ, ЧТО СЛОМАНА МАЛЕНЬКАЯ КОСТЬ.

Когда Честер учился в школе, среди его многочисленных работодателей был местный печатник. Подметая пол около наборных и печатных машин, Честер мог наблюдать весь технологический процесс печати, и это вызывало у него еще большее восхищение. Как-то его хозяин позволил ему вместо уплаты чека взять домой старую, почти вышедшую из строя печатную машину. Честер отремонтировал ее и стал использовать для издания журнала «Пресса химиков-любителей», который он намеревался продавать по подписке другим интересующимся наукой студентам по цене 65 центов за полгода. Однако почти сразу ему пришлось умерить свои амбициозные планы: набор одного выпуска потребовал неделю непрерывного и утомительного труда, и управление печатной машиной с приводом от ножной педали было очень тяжелым. После двух или трех выпусков, совершенно измотанный, он отказался от этого проекта. «Меня поразила огромная трудоемкость печатного производства, – сказал он в 1965 году в интервью с Джозефом Дж. Эрменком, профессором Дартмутского колледжа. – Это заставило меня задуматься над более легкими способами осуществления печати, и я начал думать о технологии копирования».


Размышления над способами копирования станут делом всей его жизни, но он не мог уделить им много времени в этот период, так как полностью был загружен учебой и работой. У него крайне редко было свободное время и совсем не было общественной жизни. Его рост был более шести футов, у него были голубые глаза и волнистые светлые волосы, и его часто называли красивым, но атлетически он был не развит, а в группе сверстников казался почти невидимым из-за своей робости и застенчивости. «Я чувствовал себя неполноценным не только материально, но и физически, – писал он в 1963 году. – Я имел хорошее здоровье, но физически был самым слабым в классе, я был неуклюжим и на людях часто совершал промахи. Я хуже всех бросал камни и был чем-то вроде посмешища среди других учеников». Правда, он был членом группы бойскаутов и вступил в YMCA (Христианский союз молодежи). «Но меня никогда не приглашали на вечеринки, и у меня не было ни времени, ни денег на большую часть других удовольствий, доступных моим товарищам по школе». Его лучшими друзьями стали случайная подружка по имени Кити и бывший сосед – мальчик старше его, который бросил среднюю школу, нашел работу машиниста на железной дороге и заработал репутацию местного малолетнего преступника. У обоих мальчиков не было ничего общего, за исключением почти одинокой жизни рядом с обществом подростков. Они слонялись вдвоем без дела во время уик-эндов и время от времени отправлялись в бесцельные поездки на машине, принадлежащей матери друга.

Затем случилась катастрофа, и совсем уже узкий мирок Честера рухнул. В первые годы его учебы в средней школе, когда ему было семнадцать лет, его мать, которая с младенчества являлась его единственным источником счастья, поддержки, стабильности и любви, умерла от туберкулеза в возрасте пятидесяти трех лет. Ее смерть опустошила его; двадцать пять лет спустя, он почти физически не мог говорить об этом, запинаясь, сказал своей жене: «Это было худшее, что когда-либо случалось со мной. Мне так хотелось сделать для нее хоть что-нибудь, чтобы облегчить ее жизнь». Смерть его матери также означала, что обязанности по содержанию и уходу за отцом, отношения с которым становились все более напряженными и которого он не мог не считать виновным в смерти матери, полностью легли на его плечи. Почти сразу у него началось воспаление ступни, длившееся несколько месяцев, на протяжении которых он был вынужден продолжать работать. Он нашел дополнительную работу, включая должность лаборанта на цементном заводе, которую ему устроил один полный сочувствия учитель, где ему приходилось иногда работать три восьмичасовых смены подряд. Ему удалось, оплачивая расходы, отложить более 100 долларов.

Этот относительно спокойный период длился недолго. Олоф, продолжая то, что стало к тому времени единственным понятным для него образом существования, безрассудно истратил основную часть сбережений Честера и свое неожиданное маленькое наследство, вложив деньги, не сказав об этом Честеру, в неудачное предприятие по изготовлению полезных для здоровья продуктов питания, для которого его собственное физическое состояние служило почти идеальной антирекламой. (В автобиографии на двух страницах, которую Честер написал в своей записной книжке через пять лет, он описал этот период просто так: «Па сошел с ума 1924–5».) Чтобы оплачивать их жалкие расходы на жизнь, Честер должен был теперь работать на окружной ферме – «бедной ферме». Ко времени окончания средней школы он и Олоф были вынуждены жить в бывшем курятнике, в единственной комнате которого был простой бетонный пол. Честер, надеясь заглушить звуки отцовского кашля и пытаясь уберечься от заражения опасной болезнью, убившей его мать, спал на улице, на узкой полоске утрамбованной земли между курятником и дощатым забором, тянувшимся вдоль аллеи, в спальном мешке, который он сделал сам. («Это было не так плохо, как кажется», – вспоминал он.) Позднее он построил себе лачугу из обрезков пиломатериала и жил там.

Перед смертью матери Честер дал ей обещание окончить среднюю школу, и он сдержал это обещание. Какое-то время он мечтал поступить в Калифорнийский технологический институт (Калтех) – амбициозная мечта, которая появилась после посещения его школы группой студентов из Калтеха, – но теперь он чувствовал, что у него нет никакой надежды оплатить стоимость дальнейшего образования, и он смирился с мыслью, что диплом об окончании средней школы будет для него последним. Однако, на счастье, к ним в гости приехал один из братьев матери, дядя Оскар, который работал директором общей средней школы в Миннесоте. Оскар настоятельно просил Честера пожертвовать всем, чтобы продолжить образование, и сказал ему, что, если он отсрочит сдачу вступительных экзаменов в вуз в надежде скопить деньги на учебу, он почти наверняка никуда не поступит. Вдохновленный этим советом, Честер поступил на аспирантский курс в своей старой школе, чтобы сдать экзамены по предметам, которые он пропустил, и подал заявление для учебы по программе совмещения работы и учебы в Джуниор-колледже Риверсайда, в пятнадцати милях от Сан-Бернардино. Студенты этой программы работали и учились попеременно по шесть недель, за четыре года получали звание младшего научного сотрудника. Честер после поступления переехал с отцом в дешевую однокомнатную квартиру в Риверсайде. С помощью школы он нашел работу в лаборатории на другом цементном заводе. Он также получил работу на консервном заводе и еще одну на кухне в гостинице по соседству.

В Риверсайде Честер сначала выбрал специальность химика, но скоро переключился на физику, в основном, из-за своего восхищения профессором физики, харизматичным молодым человеком по имени Говард Блисс, который к тому же руководил совмещенной программой обучения. Для Честера Блисс был первым настоящим наставником, возможно, воплощением его представлений о настоящем отце, и Честер говорил позднее, что это был лучший из его учителей. Кроме признания и развития академических талантов этого застенчивого, трудоспособного студента, Блисс стал для Честера идеалом, который прежде был для него недосягаем. Блисс был страстным любителем открытого воздуха. Иногда он спал в кузове своего грузовика, вместо того чтобы быть дома с женой, и часто ходил с группами студентов на прогулки и в походы с ночевкой. Честер принимал участие в этих мероприятиях, включая недельный поход через Долину смерти. Эти походы были для него единственным настоящим отдыхом от его тягостных обязанностей. Блисс также познакомил его с фотографией – технологией, которая впоследствии окажет влияние на его взгляды о копировании, хотя в большинстве случаев в негативном плане, потому что одна его попытка проявить и напечатать собственные фотографии завершилась полным провалом, и он больше уже не предпринимал никаких попыток в этом направлении.

Самая важная роль Блисса в судьбе Честера состояла в том, что он постоянно поддерживал в нем желание учиться в Калтехе. Вдохновляемый и руководимый Блиссом, Честер окончил академическую программу в Риверсайде за три года вместо четырех, получив степень весной 1928 года. Он также смог скопить несколько сот долларов. За лето он прошел два дополнительных курса по вычислениям и был принят осенью в Калтех в качестве студента предпоследнего курса.

До того как Честер покинул Риверсайд, Блисс перечислил своему студенту все его слабости как ученого и как человека и дал ценные советы для их устранения. Честер все аккуратно записал в блокнот, сделав свои примечания. Так, Блисс сказал, что ему не хватает самоуверенности, и предложил следующую «пилюлю» для решения проблемы (как об этом рассказывает Честер): «Прими смелый вид, измени тон голоса, время от времени говори товарищам, что они помешанные. (Примечание: я чувствую себя самоуверенным, но, вероятно, другие этого не видят)». Кроме того, Блисс в ряде наставлений, которые Честер отметил в своей записной книжке как «Предложения по предполагаемому способу поведения в Калтехе», посоветовал ему добиваться знакомства с сокурсниками, принимать участие в жизни студенческого общежития, вести финансовый учет и не пытаться сохранить работу в течение первого семестра. Подготовленный таким образом, Честер переехал с отцом в Пасадену, где он нашел дешевую квартирку на двоих; его отец, который, по-прежнему, не мог работать, занимался тем, что готовил еду.

Несмотря на личные трудности и изматывающее рабочее расписание, Честер наслаждался все три года в Риверсайде, где, как он потом вспоминал, «у него появились хорошие друзья и было много приятного времени». В противоположность этому в Калтехе он чувствовал себя одиноким и подавленным. Он стеснялся своей поношенной и старомодной одежды и никому не говорил, что живет с больным отцом. И что еще хуже, он обнаружил, что его сокурсники – потрясающе талантливые в математике и науке и, в большинстве своем, социально приспособленные не более чем он, – были откровенно неинтересны за пределами класса. «В настоящий момент я сожалею, что пошел учиться в Калтех, – писал он в своей записной книжке в конце третьего семестра. – Мне следовало бы поехать в Беркли. Правда, техническое образование здесь, вероятно, лучше, но я буквально умираю от отсутствия общения; в компании я тупею». На старых фотографиях видно, что у него была девушка и что сам он стал красавцем. Но он никогда не вспоминал об этой подружке ни в своих дневниковых записях, ни в более поздних автобиографических воспоминаниях.

Самыми неотложными личными заботами в Калтехе были деньги. Плата только за обучение, по 260 долларов в год, превышала все, что он зарабатывал, а объем рабочих заданий был намного больше, чем в Риверсайде, и у него оставалось время только для зарабатывания денег. Он стриг газоны и выполнял разную случайную работу в выходные дни, а летом, по окончании учебы, работал на цементном заводе в Лос-Анджелесе, но весь его доход едва покрывал треть расходов его самого и его отца, и вскоре ему пришлось взять деньги в долг у института и у каждого из более или менее платежеспособных родственников, к которым он осмелился обратиться, причем все долги он скрупулезно отмечал в записной книжке. Ко времени окончания института с хорошими, но не отличными оценками у него накопились долги на 1500 долларов.

В конце первого семестра в Калтехе Карлсон написал в записной книжке: «Господи, какой же я слабак. Я не могу полноценно готовиться к занятиям, упорно работать и вообще ничего. Я не могу сосредоточиться, трачу впустую каждые 10 минут из четверти часа учебы… При самой маленькой неудаче в каком-нибудь деле я тут же падаю духом и все бросаю, если могу. В противном случае, я продолжаю вполсилы. Я – полная противоположность самому высокому идеалу человека. Даже голос у меня писклявый». К концу следующего семестра его настроение улучшилось, и у него начали появляться нотки, по меньшей мере иногда, уверенного в себе и амбициозного молодого человека. Он писал: «Я думаю, что в жизни было бы хорошо поставить перед собой определенную цель. Поэтому я планирую порвать все другие деловые связи и в возрасте около тридцати лет полностью заняться проектом по организации фирмы, занимающейся изобретательской деятельностью, исследованиями по изобретениям и покупкой и разработкой патентных прав. Среди прочих вещей будет производиться тщательное исследование современных промышленных технологий и оборудования вместе с попыткой изобрести новые и более совершенные. Будут тщательно отслеживаться как самые новейшие научные разработки, так и самые насущные требования промышленности». За год до этого, на тех же самых страницах, он стоически определил то, что он считал основой успеха и исполнения личных желаний: «Для меня перестало быть просто гипотезой и становится постепенно свершившимся "фактом" то, что самое большое удовольствие, которое мы получаем в жизни, заключается в работе». Спустя десятилетия он будет говорить, что два года, проведенные в Калтехе, хотя тяжелые и одинокие, имели решающее значение для его успеха в жизни. Курсы, которые он прошел по физике, химии, механике, электротехнике, – все это стало основой его открытия и обеспечило ему хорошую научную подготовку, которую, по его мнению, он вряд ли получил где-нибудь в другом месте.

Карлсон окончил Калтех в 1930 году в одном из наименее благоприятных моментов в истории Америки для поисков первой работы. Безработица была рекордно высокой и продолжала расти. Банки прогорали по нескольку десятков в месяц, а потом по нескольку сотен в месяц. Капиталовложения в промышленность существенно снизились по всей стране. В начале последнего семестра Честер отправил письма более чем восьмидесяти потенциальным работодателям. «Я написал во все фирмы, которые, как я думал, интересовались физической химией, и в несколько фирм, интересующихся просто химией, – рассказывал он Джозефу Эрменку в 1965 году. – Я получил только два или три ответа и приглашение на одно собеседование. На собеседовании мужчина был вежлив и полон участия, но я так и не получил работы». Весной, не имея никаких других предложений, он согласился встретиться в студенческом общежитии с представителем от фирмы Bell Telephone Laboratories, которая была одной из немногих крупных компаний, продолжающих принимать к себе студентов колледжей. Впоследствии он чувствовал, что не произвел особого впечатления, но фирма предложила ему работу в качестве научного сотрудника в Нью-Йорке.

Его заработная плата составляла 35 долларов в неделю. Он перевез отца обратно в арендованный дом в Сан-Бернардино и нашел соседа, который согласился делать для него покупки и регулярно присматривать за ним. «К этому времени его здоровье стабилизировалось до такой степени, что с годами ему не становилось ни лучше, ни хуже, – вспоминал потом Карлсон. – Артрит искалечил его, и он по-прежнему болел туберкулезом, но мог позаботиться о себе сам, а также делать работу по дому». Карлсон упаковал свои пожитки в один чемодан и отправился на попутной машине на восток, присоединившись к знакомой молодой паре, у которой был медовый месяц. Будущее у молодоженов было таким же неопределенным, как у него, и они были рады иметь пассажира, который смог бы помочь им покупать бензин для их машины «Хадсон-седан». По пути они останавливались и разбивали лагерь, чтобы сэкономить деньги на гостинице, и посетили Йеллоустоунский парк. Путешествие заняло целый месяц.

В течение следующих двух с половиной лет Карлсон жил в Бруклинском центре молодежной организации YMCA (и тратил на жизнь не более 20 долларов в неделю), в меблированных комнатах на Генри-стрит, 270 в Бруклине (где его арендная плата была меньше одного доллара в день); и в доме у своей тети Рут, в Пассаике, Нью-Джерси. Рут была одной из пяти сестер его матери. Это она подарила ему игрушечную пишущую машинку, когда ему было десять лет, и она была его главным спонсором в течение двух лет учебы в Калтехе, одолжив ему более 200 долларов. В канун Нового года, в 1932 году, он переехал из Пассаика в город, сняв комнату в Гринич-Виллидж, в квартире писателя-фантаста и драматурга по имени Слейтер Ла Мастер, который был на шестнадцать лет старше и только что развелся. (Три года назад Ла Мастер опубликовал книгу под названием «Видение в радуге», которую современный дилерский список редких книг описывает как «странный детективный роман с участием любителя гашиша».) Через месяц Карлсон переехал снова, в квартиру Лоуренса Дюмонда, репортера газеты «Дейли ньюс», который поместил объявление с приглашением напарника по квартире. Квартира была крохотной, всего одна комната без кухни, но двое молодых людей прекрасно уживались вместе, потому что Карлсон работал днем, а Дюмонд ночью. Они виделись, в основном, в выходные дни и иногда играли в воображаемые шахматы, когда шли завтракать в столовую на Шеридан-сквер.

Между тем научно-исследовательская работа Карлсона в Bell Labs[7] принесла ему глубокое разочарование. «На мой взгляд, это были практически задворки лабораторий, – рассказывал он Дюмонду семнадцать лет спустя. – Это была одна из самых неприятных работ как с точки зрения самой работы, так и с точки зрения ее месторасположения. Мы работали в подвале старой пристройки, отдельной группой из четырех или пяти человек. Помещение больше походило на маленькую фабрику или мастерскую». То, что их просили делать – примитивная проверка качества на образцах гранулированного углерода, материала на основе угля, использовавшегося в микрофонах телефонных трубок, – казалось Карлсону унизительным и одновременно подтверждало его прежнее мнение о себе как слишком неуклюжем и лишенном нормальной координации, чтобы работать в лаборатории. (В реестре личных недостатков, составленном им в Калтехе, он написал: «Очень низкая способность делать что-нибудь руками либо с помощью развитой координации и моторики или силы. Как говорится, я не могу даже ровно распилить доску. Поэтому о работе в лаборатории не может быть и речи».) Решив через год, что такая работа не поможет сделать карьеру, он подал заявление на перевод в патентный отдел фирмы, представители которого незадолго до этого расхваливали Карлсона работникам его лаборатории, и пошел работать туда в качестве помощника одного из адвокатов по патентам. Позже он объяснял: «Эта работа казалась мне более интересной. Я думал, что у меня будет возможность получить общее представление о том, что происходит в лабораториях». Он был уверен, что такие знания принесут ему пользу, когда, как он продолжал надеяться, сам станет изобретателем.

Изобретательство не выходило у него из головы в течение этих первых лет жизни в Нью-Йорке. В записных книжках он описал свыше четырехсот идей для создания потенциально выгодных изделий, среди которых был дождевик с желобками для отвода воды от брючных штанин; зубная щетка с заменяемой щетиной; прозрачный тюбик для пасты, сделанный из целлофана; фильтр для сигарет из перфорированной пластмассы (который он испытывал, к своему удовольствию, в течение нескольких дней); полые стеклянные блоки для возведения прозрачных несущих стен; устройство для гравирования на металле, на котором можно было работать, как на пишущей машинке. К числу его изобретений также относятся усовершенствованная крышка для бутылок с имбирным пивом; спичечные картонные пакетики с целлофановой оболочкой, через которую можно было видеть, сколько еще осталось спичек; сменная пуговица для рубашек, прикрепляемая к диску из клейкой ткани; и «шарнирная ручка», перо которой крепилось на крошечных шарикоподшипниках. Он обнаружил, что некоторые из его идей, например, дождевик со сточными желобками, уже были запатентованы; у него никогда не хватало ни времени, ни денег, чтобы продолжить разработку какой-либо другой из них. Однако онне переставал записывать новые идеи и отмечать те области, которые заслуживали дальнейшего внимания: «Способ использования предприятий по переработке сахарной свеклы во время мертвого сезона».

Между тем, раздумывая над этими изобретениями, он постоянно возвращался к давнему увлечению, к своему юношескому интересу к печати.

Патентному отделу Bell Labs, как и всем патентным бюро в стране, требовалось большое количество копий патентных документов. Спустя много лет он говорил: «Копии посылали компаньонам за границей, фирмам, изобретателям и другим. Для каждого технического описания требовалось двенадцать или более копий. Получить двенадцать копий с помощью копировальной бумаги довольно трудно. Часто для этого требовалась повторная печать на машинке. Описание печаталось, и затем кто-нибудь должен был садиться за пишущую машинку, чтобы еще раз отпечатать все его многочисленные страницы. Потом находились опечатки, и двум девушкам приходилось сообщать о них друг другу. Это было очень утомительно».

Мысли о проблеме копирования начали занимать все больше и больше его свободного времени. В беседе с Дюмондом в 1947 году он рассказывал: «Необходимость в быстрой, производительной копировальной машине, которую можно было бы использовать прямо в офисе, казалась мне очевидной – это была насущная потребность и такая желанная вещь, если бы ее можно было получить». В течение тех лет, что он прожил вместе с Дюмондом, он провел несколько рабочих экспериментов, что, как он надеялся, станет усовершенствованным трафаретным листом для мимеографов, но он потерпел неудачу. Он все более убеждался, что ему и остальному миру нужна не усовершенствованная множительная техника, а настоящая копировальная машина – устройство, которое могло изображение, полученное с одного листа бумаги, отпечатать на другом без каких-либо грязных и дорогостоящих промежуточных операций.

Осенью 1932 года Карлсон получил сообщение из Калифорнии, что его отец находится в критическом состоянии. Он договорился с фирмой Bell Labs о двухнедельном отпуске по семейным обстоятельствам и купил билет на самый дешевый вид транспорта, который смог найти. «Я ехал на автобусе день и ночь, – вспоминал он, – а когда приехал, мне сказали, что мой отец умер за день до этого». Поездка на автобусе в Сан-Бернардино заняла почти неделю. Карлсон быстро организовал похороны, выбросил жалкое имущество отца на свалку и отправился на автобусе в обратный путь. В этой поездке у него было много времени, чтобы обдумать свое все более ухудшающееся материальное положение.

Так как депрессия в стране усиливалась, компания Bell Labs начала увольнять рабочих и сокращать рабочие часы тех, кто оставался. Время работы Карлсона было урезано с пяти с половиной до пяти дней в неделю, а затем до четырех, и он боялся, что его могут уволить в любой момент. Этим все и закончилось: летом 1933 года он был уволен за участие в «бизнес-проекте» во внеурочное время вместе с несколькими другими работниками Bell Labs, которые, как и он, были заинтересованы, чтобы как-то защититься от депрессии. («Проект» состоял в том, чтобы организовать фирму по продаже изобретений, связанных с разработками в области физики, но он закончился ничем.) Быть безработным значило попасть в критическое положение, которое усугублялось тем, что у него оставался долг в 600 долларов. Через много лет он заметил: «Это был тот период, когда многих членов общества Phi Beta Карра[8] можно было встретить в ломбардах Бауери, а инженеры торговали яблоками на улицах». Он рассказывал своему кузену Рою, что этот период финансовой нестабильности был более трудным и беспокойным для него, чем его нищее детство. Он нашел в телефонной книге номера телефонов патентных адвокатов и обратился к ним лично. Через шесть недель непрерывных поисков ему предложили работу на фирме Austin & Dix с зарплатой, которая была даже несколько выше, чем он получал в Bell Labs. Год спустя, предупрежденный Остином, что бизнес терпит крах, он перешел в патентный отдел фирмы P.R. Mallory & Company – производителя электрических и электронных компонентов (и предшественника современного подразделения по производству батареек Duracell компании Gillete).

Хотя профессиональная жизнь Карлсона в начале 30-х годов была полна неопределенности, его жизнь в обществе нравилась ему все больше. Дюмонд был почти таким же застенчивым, как и он, но вдвоем им удавалось поддерживать мужество друг друга, и в выходные дни они ходили на танцы и посещали другие мероприятия в надежде познакомиться с девушками. «Чет пользовался намного большим успехом, чем я, – вспоминал Дюмонд спустя сорок лет. – Его застенчивость и красота, а он был красив, и его скромность просто сводили девушек с ума». У них появился большой круг друзей, и осенью 1933 года они переехали, вместе с новым другом Карлсона Филом Хелсли, в четырехкомнатную квартиру на углу 139-й улицы и Бродвея, где подружка Хелсли и еще две девушки жили этажом ниже в такой же квартире. Мать Дюмонда (последовавшая за своим сыном из Мичигана на Манхэттен и проживавшая в отдельной квартире) заняла четвертую комнату в квартире мужчин и готовила еду для всех шестерых друзей, которые считали обе квартиры общим домом, играли в карты до поздней ночи, устраивали вечеринки, крутили дома кино из обширной коллекции одного знакомого, иногда с весьма непристойным содержанием, и в какой-то мере, предвосхитили идею телешоу «Друзья», появившегося через полвека.

«Эта счастливая компания», как позже называл ее Дюмонд, оставалась вместе почти целый год, пока, один за другим, ее члены не стали отходить в сторону, главным образом, в сторону женитьбы. Осенью 1934 года Карлсон тоже ушел, чтобы жениться на девушке по имени Эльза фон Мэллон, которая дала ему свой номер телефона после танцев с ним под пластинки Дюка Эллингтона на вечере в YMCA. По словам Дюмонда, «Эльза была живая и очень хорошенькая», но женитьба была неудачной. Карлсон потом говорил своему кузену Рою, что его привлекало в Эльзе частично то, что она никогда не настаивала, чтобы куда-нибудь с ним пойти, чего он не мог себе позволить, и что главной силой, толкавшей их к женитьбе, была инерция. И Честер, и Эльза были всего лишь детьми; кроме этого, у них ничего не было общего. Эльза однажды сказала Рою: «Я не знаю, что делать или что сказать, – он настолько умнее». Карлсон был фактически лишен способности к простым беседам, и он никогда не обсуждал свои чувства или эмоции. Большую часть времени он и Эльза проводили в молчании. Потом он описывал их семейную жизнь как «несчастливый период, прерывающийся случайными уходами».

Молодая пара переехала в небольшую квартиру родителей Эльзы в Джексон-Хайтс, в Квинсе – еще один источник напряжения и страданий. «Я только что закончил выплачивать последние долги за обучение в колледже, – писал Карлсон в письме Дюмонду через двадцать лет, – и в первый раз в своей жизни подумал, что мне следовало бы сделать небольшую передышку. Но я только что женился, и от меня ждали, что я буду обеспечивать средства для ведения скучной и унылой жизни, которая казалась ужасным обманом и тупиком. Кроме того, моя теща постоянно и злобно донимала меня своими критическими замечаниями, и в доме я не чувствовал к себе дружеского расположения». Мать Эльзы, родом из Германии, считала, что ее дочь сделала неудачный выбор мужа, и не скрывала своего мнения. «Она сделала мою жизнь очень несчастной в течение следующих нескольких лет», – писал Карлсон.

Частично в надежде подняться на более высокой уровень оплаты труда в патентной области и частично, чтобы оправдать свое отсутствие дома по вечерам, Карлсон в 1936 году записался на вечерние занятия в Нью-Йоркскую юридическую школу. В выходные дни он занимался в Нью-Йоркской публичной библиотеке на Пятой авеню между 40-й и 42-й улицами. Там он выписывал длинные пассажи из юридических книг, на покупку которых у него не было денег. Это переписывание сводило его руку судорогой, а многочасовое сидение за столом в читальном зале библиотеки вызывало боль в спине – знаки, заставлявшие его сильно беспокоиться, так как он начал замечать в себе симптомы спинального артрита, который искалечил его отца. Боль и утомительное переписывание юридических текстов рукой заставило его снова задуматься о необходимости изобретения устройства, которое, в отличие от копировальной бумаги или устройства трафаретной печати, можно было бы использовать для воспроизведения уже существующего текста.

Иногда, когда боль в руке была слишком сильной, чтобы писать, Карлсон переключал все свое внимание на проблему копирования. Он был уверен, что изобретение офисной копировальной машины решило бы все его проблемы, так как он освободился бы от копирования текстов вручную и смог бы получать доход, которого от него требовали его молодая жена и ее мать. Кроме того, не нужно было бы добиваться степени в области права, которая, как ему казалось, обрекла бы его потратить всю оставшуюся жизнь на патентное дело.

Его подход к решению проблемы был очень продуманным и тщательно спланированным. Он часто посещал научно-технологический отдел библиотеки, и он рассказывал Эрменку, что «получил там всю литературу, которую только я мог найти по печати и копированию». Он приносил охапки книг и научных журналов и упорно штудировал тома, время от времени делая записи в своих записных книжках. Когда у него появлялась, по его мнению, многообещающая идея, он пытался проводить эксперименты дома. Однако, в основном, он читал и размышлял, мысленно обдумывая проблему, вспоминал, что изучал в Калтехе, и искал ключ к решению проблемы.

Этот процесс продолжался с перерывами более года, в течение которого он отказался от многих направлений в исследовании. Как-то в 1937 году, перелистывая малоизвестный немецкий научный журнал, он наткнулся на краткую статью венгерского физика Селеньи, который экспериментировал с передачей и проявлением фотографических изображений, и внезапно он нашел способ, которым это можно было бы сделать.

Оглавление книги


Генерация: 0.508. Запросов К БД/Cache: 3 / 1
поделиться
Вверх Вниз