Книга: Копии за секунды: История самого незаменимого изобретения XX века

Глава 2 Полная безопасность

Глава 2

Полная безопасность

Пятьсот лет назад копию документа можно было получить, только заново переписав его. Копирование осуществлялось переписчиками – персоналом, который создал экономическую нишу, заполненную позже печатными машинами, копировальной бумагой, копировальными устройствами и машинами Xerox.

На протяжении веков копирование было монополией религии. Первыми штатными переписчиками стали священники и монахи, а первые книги содержали только священные тексты. На смену глиняным табличкам пришли таблички из воска – первый стираемый носитель письма, а затем их вытеснил папирус. Листы папируса изготавливались прессованием переплетенных «крест-накрест» полосок мягкой сердцевины, вырезанной из тростника, росшего по берегам Нила. Во время обработки полосок камнями влага удалялась, а натуральные сахара сердцевины начинали действовать как клей, который скреплял слои в единую массу. (Папирус можно считать предшественником не только бумаги, названной в честь него (Papyrus – Paper), но и фанеры, которая изготавливается скреплением и прессованием продольно-поперечно расположенных листов волокнистого растительного материала.) За папирусом последовал пергамент, изготавливавшийся из овечьей шкуры, которую сначала вымачивали в разных жидкостях, затем растягивали на деревянной раме, тщательно, до гладкости скребли с одной стороны дисковым ножом и затирали пемзой. Вот поэтому дипломные работы в колледжах называют «овчиной», хотя прошло много лет и выпускники используют только бумагу. Очень похож на пергамент был пергамин, тонкий пергамент из телячьих шкур, которые обрабатывались по той же технологии (хотя их скребли с обеих сторон).

Пергамент и пергамин в дальнейшем вытеснила бумага, которая была изобретена в Китае четыре тысячи лет назад и затем – спустя две или три тысячи лет – ввезена, воспроизведена и вновь изобретена остальным миром. Подобно папирусу, бумага получает прочность и гибкость от спрессованной массы растительных волокон, расположенных поперек друг друга; в бумаге расположение волокон является более хаотичным. В средневековой Европе самым распространенным источником волокон было льняное и хлопковое тряпье, которое замачивали и доводили до такого состояния, что ткань полностью разрушалась, превращаясь в массу, которую постоянно толкли и перемешивали в огромных чанах. Получаемую пульпу фильтровали через ситоподобные формы, затем под прессом отжимали воду. Даже лучшая бумага была менее удобна для письма, чем пергамент и пергамин, зато она была дешевле. Распространение бумаги в средневековой Европе стало возможным благодаря внезапному увеличению дешевого сырья, доступного для переработки: это были груды одежды, оставшейся после жертв различных эпидемий. В настоящее время большая часть бумаги производится из древесного волокна. На этот источник первых изготовителей бумаги натолкнули осиные гнезда.

Для средневековых копировальщиков основным источником освещения являлся дневной свет. Скриптории монашеских орденов – их копировальные центры – часто располагались в проходе крытых галерей, обеспечивающих писцов непрерывным и ярким светом. Открытая сторона аркады также давала доступ зимней непогоде, и писцы, работавшие за столами по шесть и более часов в день, страдали от радикулита, у них мерзли пальцы и замерзали краски и чернила. Самые первые чернила изготавливались из свечного нагара и других доступных видов сажи. Их качество оказалось недолговечным. Позднее краски стали более качественными. Среди наиболее важных ингредиентов были железо и один из нескольких соединений танина, извлекаемого из чернильных орешков, так называемых наростов на дубовых листьях, возникающих из-за инвазии паразитных ос. (Осы занимают второе место после людей по вкладу в изначальную технологию копирования.)

Когда требовалось много копий одной книги, один монах диктовал текст другим; когда переписчик копировал прямо с книги, он потихоньку диктовал сам себе, озвучивая слова во время работы. Молчаливое чтение было последним нововведением в Европе; оно не получало широкого применения вплоть до X века, хотя отдельные его примеры случались и раньше. Будущий св. Августин крайне удивился, когда впервые увидел кого-то, читающего, но не шевелящего губами. Это было в Милане в IV веке. («Когда [епископ Амброзии] читал, его глаза двигались по странице, а его ум изучал смысл, но его голос и язык молчали», – писал Августин в своих Исповедях, которые были названы первой Западной книгой, почти наверняка предназначавшейся автором для чтения в одиночестве и в уединении, а не для декламации.) Исключая диктовку и проговаривание слов, разговоры в скрипториях были запрещены. Чтобы обойти запрет, монахи придумали систему ручных сигналов, а также оставляли на полях страниц краткие заметки – две самые ранние из известных попыток борьбы с монотонностью копирования.

Со временем переписчики стали специализироваться, как инструменты на сборочной линии. Один из них мог заниматься только основным текстом, другой – только недостающими прописными буквами, а третий – иллюстрациями. Некоторые читали корректуру. (Тщательная проверка имела решающее значение, потому что незамеченные ошибки умножались при последующих повторениях.) Постоянное увеличение копий стимулировало дальнейший спрос; способность производить копии служила поводом к изготовлению еще большего числа копий. Копирование вышло за стены монастырей. Светские писцы постоянно присутствовали рядом с торговыми центрами и университетами – точно в тех же местах, где вы сейчас наверняка увидите копировальные центры Kinko.

Третьим краеугольным камнем копирования стало изобретение механического способа печати – копирование текста или изображения путем переноса его с одной поверхности на другую, а не повторным воссозданием его вручную. Зачатки печатания картинок, вероятно, возникли в буддийских монастырях в Индии в середине I тысячелетия и оттуда распространились в Китай и остальную Азию, где эта технология была вскоре приспособлена для копирования текста. (Чтобы расширить ваше представление, дату происхождения печати можно отодвинуть назад намного дальше. Около 1700 года до н. э. на Крите использовались штампы для оттиска иероглифов на обеих сторонах глиняного диска; так что кольцо-печатка – это первое печатное устройство.) К 1000 году книги, собираемые из отпечатанных деревянных дощечек форматом в страницу, были относительно общим явлением в Китае.

На Западе изобретение механической печати почти всегда связывают с именем Иоганна Гуттенберга, немца из XV века[1]. Почти все то немногое, что мы знаем о нем – что он, может быть, также изобрел новый вид зеркала для продажи верующим паломникам, что, возможно, он отдал несколько наборных касс с металлическим шрифтом для решения судебного дела, – пришло к нам из судебных записей. В мире, в котором копии делались вручную и поэтому были редкостью, одним из лучших способов сохранить имя на века было его упоминание в судебном процессе, так как суд был одним из тех немногих мест, где документы создавались и сохранялись. Судебные записи – это почти все, что мы знаем о Шекспире, за исключением его пьес, которые были напечатаны.

На Гуттенберга обычно ссылаются как на изобретателя печатной машины – и он им был, – но его революционным для истории изобре-тениием стал наборный металлический шрифт. Спустя четыре столетия Томас Карлайл напишет: «Тот, кто первым упразднил труд переписчиков с помощью наборного шрифта, освободил армию наемных работников, низложил большинство королей с сенаторами и создал новый мир демократии». Наборный шрифт пережил более чем пять веков в том виде, который узнал бы сам Гуттенберг. Его система подразумевала отливку отдельных знаков в металлических формах; установку отливок, названных позже гарнитурами, построчно в наборной форме страничного формата; и использование винтового пресса (похожего на те, которые использовались для удаления воды при изготовлении бумаги), для переноса краски со шрифта на листы бумаги. Этот процесс был фантастически трудоемким по стандартам современной печати. В первое время квалифицированный рабочий мог отливать до четырех тысяч наборных знаков в день, что кажется очень большим количеством, но достаточно только для набора двух или трех страниц книги, которую вы читаете. Знаки можно было перегруппировывать и использовать повторно – это стало достижением Гуттенберга, – но только после того, как печатник сделает все копии требуемой страницы, в которой заключались эти знаки.

Мы склонны думать о технологических революциях как об абсолютном явлении – сегодня монахи, завтра печатные машины, – но большая часть новшеств усваивается постепенно, и очень немногие из них полностью избавляются от процессов, которые теоретически они делают устаревшими. Для создания пятидесяти или даже ста копий скрипторий XV века с высоким уровнем производительности мог оказаться более эффективным, чем хорошо работающая печатная типография этого же века, и конкуренция между переписчиками и печатными машинами продолжалась в течение десятилетий. Спустя более чем пятьдесят лет после публикации книги, которую мы называем Библией Гуттенберга, вопрос все еще был актуальным даже на родине Гуттенберга, где печатников было больше, чем где-либо еще в мире. В 1494 году, через четверть века после смерти Гуттенберга, Эббот из Спонхайма – немецкий клирик, чьи интересы включали не только копирование, но также и стенографию, криптографию и возможность использования ангелов для переноса секретных посланий на длинные расстояния, – написал трактат De Laude Scriptorium («В похвалу переписчикам»), в котором он доказывал, что монахи не должны позволить, чтобы изобретение печати заставило их прекратить копирование книг вручную. Он утверждал, что рукописные книги будут служить дольше, чем печатные, и что ручное копирование само по себе является добродетелью, так как в процессе переписки монах может прервать работу, чтобы помолиться. Дабы гарантировать доступность своего трактата широкому кругу читателей, Эббот напечатал его.

Когда Гуттенберг печатал книги, он воспроизводил иллюстрации так же, как это делали китайцы: с помощью гравюр на дереве, которые он вставлял в рамы страничного формата. Печатание с деревянных гравированных форм и с металлического шрифта вместе составляет единый способ печати, называемый высокой печатью: краску наносят на поверхности, выступающие над непечатающим фоном, и когда лист бумаги прижимают к этим рельефным поверхностям и затем снимают его, большая часть краски остается на бумаге в виде изображения.

Приблизительно в то время, когда родился Гуттенберг, один итальянец изобрел способ воспроизведения изображения, который решал ту же проблему, но с другой стороны. Этот способ называется глубокой печатью. Гравировщик создает печатные участки, не удаляя пробельные элементы, а прорезая линии самого изображения, обычно на пластине из полированной меди или другого мягкого металла. После того как гравирование текста или изображения закончено (в зеркальном варианте), форму закатывают краской и затем вытирают начисто, так что краска остается только в углублениях, ниже поверхности формы. Затем к поверхности формы плотно прижимают лист бумаги, и краска из углублений переносится на бумагу. Примеры глубокой печати можно встретить в старых книгах на детально проработанных иллюстрациях; таким же способом печатаются свадебные приглашения и все денежные знаки США. (На свадебных приглашениях и на долларовых купюрах, бывших совсем недавно в обращении, участки, расположенные непосредственно за печатными знаками или изображениями, кажутся слегка рельефными, вы это заметите, если приглядитесь внимательно, потому что эти участки вдавливались в углубления на форме.)

Следующим большим шагом вперед в области копирования было изобретение литографии, или «каменного письма». Так как литография изобретена уже после того, как печатание и копирование распространились достаточно широко, мы знаем о ее создателе и обстоятельствах его открытия намного больше, чем о Гуттенберге. В 1795 году двадцатичетырехлетний немецкий драматург и бывший студент юридического факультета Алоиз Зенефельдер, который походил на Бетховена шевелюрой, которая еще не попадала в руки строгого стилиста, экспериментировал с вариантами печати. Его отец, известный актер, умер, оставив на попечение Зенефельдера мать и еще восемь братьев и сестер. Зенефельдер предпринял попытку выступить в качестве профессионального драматурга и написал книгу «Знаток девушек». Незадолго до смерти отца в 1789 году пьеса была поставлена в театре и оказалась довольно успешной, с финансовой точки зрения. Однако со временем у него начались трудности с издателями, и он решил разработать экономичное средство печати, чтобы самому издавать свои произведения.

Зенефельдер был заинтересованным и непредвзятым исследователем; в какой-то момент он даже изучал возможность изготовления печатных форм чуть ли не из кондитерской выпечки. Он логически рассудил, что камень мог бы стать дешевым и легким в использовании гравировальным материалом для глубокой печати, и несколько раз пытался осуществить эту идею, но с переменным успехом. Однажды мать попросила его быстро составить список вещей для отсылки в прачечную. По этому поводу он отметил: «У меня в тот момент под рукой не оказалось ни клочка бумаги, так как мой небольшой запас бумаги был полностью истрачен на пробные оттиски с камней; а в чернильнице не было ни капли чернил». Но его мать торопилась, поэтому Зенефельдер окунул перо в воскообразную экспериментальную краску (которую он недавно создал для проведения экспериментов с глубокой печатью) и написал список на отполированной поверхности большого куска известняка из Келхайма, намереваясь позже переписать его пером на бумаге.

Как только белье унесли, Зенефельдер посмотрел на застывшие восковые знаки на камне и внезапно подумал: а что, если использовать камень для высокой, а не для глубокой печати. Он промыл поверхность известняка в растворе азотной кислоты, надеясь, что кислота вытравит камень везде, кроме участков, защищенных восковой краской. Через пять минут он смыл кислоту и промыл поверхность водой, но, к своему разочарованию, увидел, что камень остался почти без изменений и не подвергся глубокому травлению, как он надеялся. Тем не менее он нанес печатную краску на записанное изображение на поверхности камня, и краска, сделанная на масляной основе, легко прилипла к воску. Когда краска на камне высохла, Зенефельдер прижал к его поверхности лист бумаги, а затем снял оттиск, – так появился литографский способ печати. Хотя разница в рельефе между вытравленными и не вытравленными участками составила всего лишь одну сотую дюйма, Зенефельдер определил, что каменная форма печатает так же эффективно, как деревянная гравюра.

Последующие эксперименты Зенефельдера с печатью давали переменные результаты – «Я вскоре прекратил работы по дальнейшему совершенствованию этого способа на печатной машине, так как однажды я едва избежал смерти от свалившегося с высоты десяти футов камня весом триста фунтов», – но он все-таки продолжал что-то делать. Со временем он понял, что решающее значение при обработке кислотой состоит не в том, чтобы понизить профиль непечатающих участков, как он думал сначала, а в том, чтобы повысить их способность впитывать воду, которая делает их невосприимчивыми к масляным краскам. В результате краски прилипали только к восковому изображению, предназначенному для воспроизведения. В этом заключается основной принцип литографского способа печати. Первый из нескольких своих патентов Зенефельдер получил в 1799 году; он приспособил новый способ печати к формам из металла и из «искусственной каменной бумаги», похожей на пергамин; основал успешную типографскую фирму Senefelder, Gleissner & Co. в 1806 году и опубликовал пространный и многословный труд о своем изобретении в 1817 году (позже переведенный на английский язык).


Литография радикально изменила печать. Она была также первым экономичным способом размножения обычных документов – характеристика, которую сам Зенефельдер считал главной и наиболее важной частью своего открытия. Чтобы быстро изготовить сотню копий, например, рекламного объявления или эссе, осуждающего деятельность правительства, достаточно написать текст на обычной бумаге восковыми «химическими» чернилами Зенефельдера, прижать еще влажную поверхность листа к отполированной каменной форме, тем самым перенося изображение, в зеркальном виде, с бумаги на камень, и выполнить последовательность операций литографского способа печати, придуманного Зенефельдером. «Чтобы размножить ваши идеи печатным способом, – писал он, – не нужно больше учиться писать в обратном направлении; но каждый человек, который может писать на бумаге обычными чернилами, сможет сделать это химическими чернилами, и затем, перенеся эту запись на камень, сможет размножать изображение до бесконечности». Эта характеристика литографии стала предвестником явления, известного каждому, кто, погребенный под грудами никому не нужных копий разных материалов, когда-либо работал в каком-нибудь комитете: «Все резолюции, эдикты, приказы и т. д., согласованные в кабинетах, записываются секретарем на бумаге химическими чернилами; через час вы можете получить пятьдесят оттисков протокола и распространять по своему усмотрению».

В настоящее время только художники, и то лишь немногие из них, продолжают использовать каменные формы для изготовления литографий, а прямые потомки изобретения Зенефельдера применяются для печатания фактически всех газет, журналов и книг, включая и эту тоже. Литография также сыграла существенную роль в разработке ксерографии и в выживании первой коммерческой модели машины Xerox, о чем будет рассказано в последующих главах.


В 1612 году немецкий священник-иезуит по имени Кристоф Шайнер опубликовал серию писем, в которых доказывал, что пятна на Солнце, которые он наблюдал сам, а также среди прочих и его коллега астроном Галилей, не были особенностью поверхности Солнца, как правильно предположил Галилей, а являлись планетами или другими спутниками, которые становились видимыми с Земли, когда во время их движения по небесам они закрывали собой солнечный диск. С теологической точки зрения, вопрос был очень важным, так как в то время считалось, что воздействие христианской доктрины будет более убедительным, если Солнце останется совершенным, незапятнанным светилом. Шай-нер ошибался насчет солнечных пятен, но, несмотря на это, он был талантливым ученым. Он написал серьезный труд о солнечных часах, усовершенствовал телескоп и правильно определил роль сетчатки глаза для зрения.

Шайнер также создал копировальное устройство. (Вообще немцы оказались более плодовитыми, чем даже осы, в истории развития копировальной техники.) В 1603 году, в возрасте тридцати лет, он создал пантограф, блестящее по простоте устройство, в котором использовались принципы евклидовой геометрии для изготовления копий с существующих изображений в увеличенном или уменьшенном масштабе. Пантограф состоял из четырех линеек, образующих параллелограмм и соединенных в местах пересечения шарнирами. В одной точке был установлен штихель, которым обводится оригинал, а в другой точке – перо, вычерчивающее в нужной пропорции копию этого оригинала. Пантограф также можно было использовать для воспроизведения письма, при этом написание оригинала происходит одновременно с созданием его точной копии.

Многие писатели приписывали изобретение пантографа Шайнеру, но Леонардо да Винчи, Микеланджело и многие просвещенные древние греки тоже пользовались пантографом или устройствами, похожими на него. И даже пантограф Шайнера был напрямую инспирирован кем-то другим, знакомым художником по имени Георгий, который «похвастался мне, что у него есть потрясающее изобретение, а именно: быстрый способ вычерчивания любого объекта, очень легкий, надежный и скорый в использовании; так что любой, кто захотел бы сделать копию с рисунка, сделал бы это, глядя только на оригинал, не обращая внимания на копию». Опираясь на описание Георгия, Шайнер разработал принцип устройства и построил свой собственный пантограф.


В течение следующих двух веков пантограф совершенствовался, потом о нем забывали и несколько раз изобретали вновь. (Повторное изобретение полезных предметов было обычным явлением во времена, предшествующие появлению легких способов копирования, которое помогло цивилизации хранить в памяти изобретения, уже сделанные ранее.) Кристофер Рен, более всего известный как архитектор собора Св. Петра в Лондоне, но бывший замечательным астрономом, математиком и изобретателем, запатентовал в 1631 году пантограф, утверждая, что он был полезным в «сокращении утомительного труда копирования разнообразных записей, контрактов, соглашений, уставов и всех других документов». В 1648 году Уильям Петти, профессор анатомии в Оксфордском университете, изобрел вариант, который он описал как «инструмент небольших размеров», который можно было использовать «для одновременного написания двух копий одного и того же документа». (По воспоминаниям его современника, Петти иллюстрировал свои анатомические лекции, демонстрируя заспиртованный труп утопленника, принесенного водой из Ридинга.) Такие же устройства изготавливались и использовались другими. Одно было изобретено в конце 1770-х годов Эразмом Дарвином, дедушкой Чарльза Дарвина. Эразм описал свое творение, которое он назвал биографом, как «перо с двумя остриями», и построил устройство в нескольких модификациях, которые он использовал для копирования своих собственных писем. В 1763 году француз Коттенеде изобрел пантограф с тремя перьями, который он называл как copist habile (умелый копировальщик), так и полиграф; последнее название прижилось и было принято другими как во Франции, так и в Англии, несмотря на то что устройство Коттенеде работало не очень хорошо. Среди основных трудностей, с которыми сталкивались первые конструкторы и пользователи пантографов, были ограничения, связанные с изменчивым размером и качеством перьев, которые нарезались вручную из гусиных перьев. («Перо» происходит от латинского слова реппа, что значит «птичье перо», и перочинный нож называется так потому, что он первоначально предназначался для вырезания пишущих перьев из птичьих перьев. У немцев то и другое перо называется одним словом feder, по-англ. feather.)


В 1803 году была создана более совершенная версия полиграфа. Ее автором стал способный и амбициозный молодой англичанин Джон Исаак Хокинс, переселившийся в Соединенные Штаты. Хокинс изготавливал и продавал свое устройство в компании со своим американским другом Чарльзом Уилсоном Пейлем, который одно время занимался созданием собственной копировальной машины. Как и все другие полиграфы, полиграф Хокинса был похож на большую замысловатую мышеловку или старомодные качели для детей, размером с куклу Барби. В одном варианте, на деревянной раме с тщательно продуманным шарнирным соединением, были подвешены два пера, разделенные расстоянием, несколько превышающим ширину листа бумаги. (Были также модели с тремя, четырьмя и пятью перьями.) Движение одного из перьев в любом направлении заставляло тандемом двигаться другое перо: на запад и восток, север и юг и, самое важное, вперед, и вверх, и вниз в две чернильницы, которые устанавливались в центре рамы. В своей заявке на британский патент Хокинс написал, что устройство можно использовать для создания многочисленных факсимильных копий писем, рисунков и чертежей; для линования бумажных листов прямыми параллельными линейками; для рисования одного или нескольких портретов, пейзажей и изображений в перспективе; для изготовления копий в увеличенном или уменьшенном масштабе и для создания «секретной корреспонденции» – искаженным почерком, который можно сделать читаемым только при использовании второй машины, которая «устранит искажение». Среди самых первых и восторженных заказчиков машин Хокинса и Пейля был Томас Джефферсон, который питал особое пристрастие к «крутым» вещицам и который познакомился с Хокинсом при покупке его более раннего творения: пианино на пять с половиной октав для одной из своих дочерей. (В число изобретений Хокинса входит способ изготовления водонепроницаемой ткани, усовершенствованный способ дистилляции спиртных напитков и технология изготовления бумаги из кукурузной шелухи). Джефферсон был в восторге от своего полиграфа. «Я думаю, что это самое прекрасное изобретение нашего века, – писал он в своем дневнике в 1804 году. – В качестве секретаря для копирования материалов, которые мы пишем, не имеющего способности раскрыть их содержания, я считаю это устройство самым ценным, чем владеет человек, занятый общественной работой». Со временем у него стало так много полиграфов – некоторые из них выставлены сейчас в Монтичелло, – что ему часто приписывали изобретение этого устройства. Это было не так, но он действительно предложил несколько усовершенствований, некоторые из которых были использованы в последующих вариантах, и он не прекращал заказывать запчасти, чтобы производить ремонт и профилактику машин.

Джефферсон, даже до того, как у него появилась собственная копировальная машина, был одним из первых людей, которые поняли огромное историческое, культурное и политическое значение офисного копирования. В начале 1760-х, будучи юным выпускником колледжа William & Mary, он осуществил амбициозный проект по сохранению большого объема юридических документов эпохи ранней колонизации, которые в большом небрежении хранились в отделе публичных записей в Вильямсбурге. (Он сделал новые рукописные копии со старых, рассыпающихся манускриптов и вставил ветхие листы в клеенчатые обложки.) Через несколько лет, в 1770 году, в катастрофическом пожаре в его семейном доме в Шедуэлле погибли почти все его собственные записи вместе с архивом его родителей – потеря, которая усилила в нем и так острое чувство потенциальной непродолжительности существования уникальных бумажных документов. В последующие годы он приложил немало усилий и выдумки для копирования и сохранения своей корреспонденции и других записей, и он брал назад письма, написанные им годами ранее, чтобы сделать с них факсимиле для своих архивов.

Источником всей этой деятельности было убеждение Джефферсона в том, что демократия и копирование взаимосвязаны: копирование делает информацию доступной для общественности. Сильвио А. Бедини в книге «Томас Джефферсон и его копировальные машины» от 1984 года цитирует красноречивое письмо на эту тему, которое Джефферсон написал в 1791 году историку Эбенезеру Хазарду, разделявшему в какой-то мере озабоченность Джефферсона: «Время и несчастный случай производят ежедневное разрушение оригиналов, хранящихся в наших общественных учреждениях. Последняя война проделала здесь работу веков. Потери невозможно восстановить; но давайте сохраним то, что осталось: не с помощью хранилищ и замков, которые скроют их от людского глаза и доступа, обрекая на пустую трату времени, а с помощью такого числа копий, которые будут надежно защищены от несчастного случая».

В руках аккуратного пользователя хорошо отлаженный полиграф мог производить долговременные копии, не отличающиеся от оригиналов. Бедини пишет, что копии, которые Джефферсон сделал на полиграфе, «остались свежими и хорошо читаемыми» по прошествии двух веков, даже в тех местах, где кончик пера цеплялся за волокна бумаги, на которой они делались, – что было обычным явлением: «Примечательно, что полиграф возобновлял работу после таких сбоев, продолжая работать дальше после пробела или кляксы». Бедини говорит, что многие копии Джефферсона известны как копии только потому, что Джефферсон сам их так отметил.

Пользователи, которые были не такими знатоками механики, как Джефферсон, обычно отзывались о полиграфах с меньшим энтузиазмом, и устройства впоследствии так и не нашли широкого спроса. (В отличие от почти всех успешных офисных машин, полиграф предназначался не для использования мелкими конторскими служащими, а для их нетерпеливых, вечно спешащих боссов – плохая рыночная стратегия.) Намного более популярной и в итоге более значимой была копировальная машина, которую сам Джефферсон использовал в течение двух десятилетий, прежде чем отказался от нее в пользу полиграфа: это был копировальный пресс. Хотя мало кто знает сегодня о существовании такой машины, на протяжении более ста лет она являлась самым важным механическим офисным копировальным устройством в мире.

Принцип работы копировального пресса был довольно простым и очень старым. Как только люди начали писать чернилами, они заметили, что, если к свежей, еще влажной записи на листе прижать другой лист бумаги (а возможно, нарукавник или руку), на нем можно получить зеркальное изображение написанного. В конце 1770-х годов Джеймс Уатт – изобретатель современного парового двигателя, автор понятия «лошадиной силы» и человек, именем которого в метрической системе названа базовая единица измерения потребляемой энергии, – воплотил этот принцип в единицу офисного оборудования.


Уатт был лично заинтересован в копировальной технике. Его фирме по производству паровых двигателей ежедневно требовалось все большее число копий счетов, ведомостей, обычной корреспонденции, и Уатт мечтал найти механическую замену для растущей армии переписчиков, которых он был вынужден содержать. Уатт был другом Эразма Дарвина, а оба они были членами Лунного общества, объединения четырнадцати ученых друзей, которые раз в месяц встречались, чтобы провести вместе несколько часов, выпивая чудесное вино и живо беседуя (о науке, производстве, философии и других темах). Когда Дарвин, только что придумавший принцип действия своего биграфа, объявил на очередном заседании общества в 1779 году, что он придумал устройство для копирования оригиналов, Уатт ответил: «Я рассчитываю найти лучшее решение проблемы. Сегодня ночью я разработаю свои идеи, а завтра сообщу вам о них». В результате появился копировальный пресс, который Уатт запатентовал и запустил в производство в начале 1780 года.

Возможно, вы видели копировальный пресс, не догадываясь об этом, может быть, в антикварном магазине или на блошином рынке, где он наверняка назывался «книжный пресс». Самыми популярными моделями были чугунные винтовые прессы, оборудованные тяжелой чугунной прижимной плитой, которую можно было опускать и снова поднимать вращением горизонтально установленной железной рукоятки или колеса, похожего на колесо, которое использовалось для отсекания парового клапана или задраивания люка на подводной лодке. На других моделях прижимное усилие производилось не опусканием чугунной плиты, а вращением тяжелого цилиндра, который действовал как скалка для теста или как отжимной валик в старой стиральной машине. Пользователь брал только что написанный документ, накладывал увлажненный лист прозрачной бумаги на записанную поверхность документа и прижимал оба листа друг к другу в прессе. В результате некоторая часть чернил переносилась с оригинала на второй лист, который затем можно было перевернуть на другую сторону и прочесть текст в правильном изображении[2].

Чтобы получить качественные копии таким способом, пользователю требовался не только копировальный пресс, но и соответствующие чернила, бумага и некоторые другие принадлежности, которые поставлялись фирмой Уатта и ее конкурентами. Некоторые предметы стандартного офисного оборудования XIX века, которые сейчас повергают людей в недоумение, были, по сути, принадлежностями копировального пресса и когда-то широко использовались: плоские ящики и секционные стеллажи для хранения отдельных копий или их подшивок, тяжелые железные опоры для копировальных прессов, (также обеспечивающие сопротивление значительному крутящему моменту), щетки и железные ведра для воды, которые использовались для увлажнения страниц, баки для промокательной бумаги, «увлажняющие камеры» и «сушильные книги».

Среди самых первых покупателей изобретения Уатта был Бенджамин Франклин, который в 1780 году заказал сразу три устройства. Франклин, который сначала работал учеником печатника и всю жизнь называл свою профессию «печатник», давно интересовался проблемой копирования, и спустя несколько лет он изобрел свой собственный, несколько причудливый, способ. Этот способ состоял в том, что на металлической или каменной пластине сначала писали вязкими чернилами, похожими на чернила Уатта; а затем, пока чернила были еще влажными, их посыпали песком, наждачным порошком или железными опилками. После этого опыленную форму прижимали в прессе к деревянному блоку, при этом зернистый материал переносился и частично внедрялся в деревянную поверхность, а обработанный деревянный блок использовали как форму высокой печати, нанося краску на поверхность внедренного материала, слегка выступающую над поверхностью фона. Получаемые оттиски были нечеткими, иногда их было трудно прочесть, и этот способ не годился для копирования корреспонденции, так как оригинал отсутствовал; но этот проект был типичен для Франклина, который всегда занимался какими-то поделками.

Адам Смит заказал копировальный пресс вместе с огромным запасом бумаги в 1780 году. Джордж Вашингтон получил одно устройство в 1782 году и позже купил еще одно. Джефферсон приобрел первый пресс во Франции в 1785 году, узнав об изобретении Франклина. Через четыре года, накануне вступления в должность Первого государственного секретаря, он купил один пресс также и для Государственного департамента. Это было первое офисное копировальное устройство, находящееся в собственности правительства Соединенных Штатов, и одно из первых устройств в мире, принадлежащих правительству. Джефферсон также спроектировал портативный вариант (подобный моделям, производимым другими, включая модель Уатта), и он брал его с собой во время поездок, почти так же, как современные бизнесмены возят с собой ноутбуки. Фактически модель Джефферсона, которая содержала встроенный миниатюрный цилиндровый пресс, по размеру была не намного больше современного скоростного портативного компьютера. А его деревянный ящик с латунными деталями содержал отделения для хранения бритвенных лезвий и кисточки, ремня для правки бритв, зубной щетки, расчески и ночного колпака. К концу XIX века портативные копировальные устройства, которые можно было просто засунуть в карман, стали очень популярными среди коммивояжеров и других много путешествующих людей. Одно такое устройство состояло из деревянного стержня, к которому по всей его длине был прикреплен край гибкого копировального планшета. Только что записанный лист бумаги помещали между двумя листами этого планшета и затем его вручную туго сворачивали вокруг стержня.


Люди, занимающиеся производством документов, отличают копировальные устройства от множительных. Разницу трудно описать с помощью дефиниций, но можно понять через аналогии: представьте, что у вас родилась тройня, – эти три ребенка будут копиями-близнецами, а если вы затем клонировали одного из тройняшек, то этот четвертый ребенок будет копией. В этом смысле печатная машина является множительным устройством, в то время как стандартный ксерокс является копировальным устройством. Множительное устройство производит идентичные документы, из которых ни один не является «оригиналом»; копировальная машина делает факсимиле документов, которые уже существуют. У множительного устройства всегда есть промежуточная фаза – ксилографическое клише, форма страничного формата, заполняемая металлическим шрифтом, литографская печатная форма – между исходным документом и его копиями. Если вы напишете письмо на листе бумаги, то не сможете сразу воспроизвести его, вставив в печатную машину; вам нужно будет сначала перенести текст на какую-то печатную форму, затем использовать эту форму для получения оттисков, каждый из которых является дубликатом всех других, а не копией чего-нибудь.

Это различие невозможно соблюсти в строгом смысле слова, но тем не менее оно является исторически важным. Вслед за эпохой монастырских переписчиков – которые выполняли работу копировальных машин, когда воспроизводили существующие книги, и работу множительных устройств, когда целыми группами писали под диктовку монаха, – решить проблему размножения было намного легче, чем проблему истинного копирования. На самом деле до 1780 года, когда Уатт изобрел свой копировальный пресс, все копировальные машины в мире были, по существу, множительными устройствами: гравированные медные пластины, печатная машина Гуттенберга, все устройства, построенные на базе пантографа (которые производили одинаковые дубликаты, а не факсимильное изображение ранее подготовленных оригиналов). Впервые в истории Уатт дал возможность людям изготавливать факсимиле существующего документа механическим способом. Эта возможность была чрезвычайно ограниченной, так как копировальный пресс мог копировать оригиналы, которые были только что написаны, да и то модифицированными чернилами, и каждый такой оригинал можно было воспроизводить ограниченное число раз. И все же это стало чем-то абсолютно новым в мире.

Подобно печатной машине до него, копировальный пресс не смог полностью вытеснить труд переписчика, и эти две технологии, одна механическая, а другая ручная, сосуществовали вместе почти на всем протяжении XIX века. Даже в конце 1800-х годов труд был таким дешевым, что значительная часть бизнеса продолжала использовать, по меньшей мере, частично, ручной труд переписчиков. Работа была, конечно, тяжелая; если писателю середины XIX века был необходим какой-нибудь всеми презираемый герой, эту роль легко выполнял переписчик: Акакий Акакиевич Гоголя, Крэчит Диккенса, Бартлби Мелвила. (Этот труд существует и сейчас, в очень ограниченном масштабе, в малом бизнесе, где бухгалтерский учет ведется вручную, на две колонки записей, а не электронным способом на компьютерах.)

Новейшая техника также не сразу вытеснила копировальные прессы. Они применялась так широко и так долго, что в статье о Джеймсе Уатте в издании британского Биографического словаря за 1899 год его изобретение, 119 лет спустя после того, как оно было запатентовано, названо как «повсеместно используемое». Мало кто сегодня знает, чем являлись копировальные прессы, и, однако, они исчезли совсем недавно.

Последним президентом, чья корреспонденция в Белом доме копировалась на копировальном прессе, был не Авраам Линкольн или Эндрю Джонсон, а Кальвин Кулидж, который покинул свой офис в 1929 году. А копировальные прессы продолжали после этого использоваться еще тридцать лет в других местах, хотя в большинстве случаев в очень ограниченных диапазонах. Действительно, до середины XX века имелись случаи, когда копировальный пресс (который, в конце концов, точно воспроизводил изображение оригинала) был единственным доступном средством, кроме фотографии, для создания легально неоспоримой совершенной копии, – функция, которую в 1960 году возьмет на себя раз и навсегда копировальная машина Xerox.

Потребовалось два новых совместно работающих изобретения, чтобы начать процесс вытеснения копировального пресса как самого главного устройства в мире для копирования ежедневной офисной документации. Первым была копировальная бумага, которую изобрел англичанин Ральф Веджвуд в 1806 году; затем последовала пишущая машинка, которая появилась в 1870-х. Ни копировальная бумага, ни пишущая машинка в отдельности не были бы достаточными, но вместе эти два изобретения в итоге покончили с бизнесом изготовителей копировальных прессов.

Ральф Веджвуд был «черной овцой» в семействе известных производителей гончарных изделий и, следовательно, также родственником Чарльза Дарвина. (Дедом Дарвина по материнской линии был Джозиа Веджвуд.) Он назвал свое изобретение как патентованное стилографи-ческое множительное пишущее устройство Веджвуда, которое изначально предназначалось в помощь слепым. Центральным элементом системы был пропитанный краской лист бумаги, который Веджвуд называл «пигментной», или «пигментированной», бумагой. Томас Джефферсон, первый проповедник копирования в Америке, попробовал новое изобретение, и оно ему не очень понравилось, хотя он признавал, что для путешественников копировальная бумага может оказаться полезной. «Зловонный запах копировальной бумаги сделает помещение опасным для здоровья, если заполнить его оттисками этой бумаги», – писал он в письме Чарльзу Уилсону Пейлю, которого беспокоила возможная конкуренция.

Система Веджвуда, кроме скверного запаха, была более трудной в использовании, чем более поздние виды копировальной бумаги. Основное отличие состояло в том, что бумага Веджвуда была полностью пропитана пигментным маслом и пачкала краской с обеих сторон. Пользователь клал такой лист между листом прозрачной бумаги и листом обыкновенной бумаги и писал на прозрачном листе пером, сделанным из металла, стекла или агата. Давление этого пера, не использующего краску, производило обратное изображение на оборотной стороне прозрачного листа и прямое изображение на лицевой стороне бумаги. Обычный лист принимался за «оригинал» и использовался в почтовых отправлениях, а прозрачный лист, который нужно было переворачивать, чтобы прочесть написанное, сдавался в архив. Причиной этой кажущейся неуклюжей системы были гусиные перья для письма, на которые было невозможно сильно нажимать, чтобы копировальная бумага Веджвуда смогла оставить на бумаге оттиск, пригодный для чтения.

К середине века перья и копировальная бумага были усовершенствованы настолько, что пигментные копии достигли качества, известного пользователям XX века. В издании популярного справочника за 1881 год под названием «Домашняя энциклопедия общей информации» был предложен рецепт для самостоятельного изготовления «смеси из равных частей франкфуртской сажи и свежего масла, которую следует намазать на листы бумаги и затем, по истечении какого-то времени, счистить. Замазанную таким способом бумагу следовало выдержать под прессом в течение нескольких часов, вложив каждый лист между листами промокательной бумаги». Франкфуртская сажа была популярным пигментом в XIX веке, первоначально ввезенным из Германии. Согласно словарю за 1913 год, ее получали при «сжигании виноградной лозы, винного осадка и т. д.».

Веджвуд заработал какие-то деньги на своем изобретении, но пигментная бумага получила истинное признание только в совместной работе с пишущей машинкой, которая ударяла по бумаге с силой, достаточной для получения качественного оригинала и нескольких приемлемых факсимиле. Первой пригодной для практического применения пишущей машинкой была модель Sholes & Gliddon, представленная в 1874 году фирмой Е. Remington & Sons, производителем швейных машин и пушек. (Самая первая модель была похожа на швейную машину – у нее был ножной привод возврата каретки, и она грохотала, как пушка.) Среди первых покупателей был Марк Твен, который оказался почти таким же страстным любителем всяких интересных новинок, как Томас Джефферсон. Твен заплатил 125 долларов за свою машинку, печатавшую только прописными буквами. В конце жизни он утверждал (в неопубликованной автобиографии), что был «первым человеком в мире, который использовал пишущую машинку для литературы», так как в 1874 году он нанял машинистку для копирования части рукописи одной из своих книг, всего вероятнее, «Приключений Тома Сойера». (Твен также часто говорил, что был первым человеком в мире, установившим у себя дома телефон.)

На самом же деле Твен ненавидел свою пишущую машинку, которую он считал слишком сложной и вызывающей чувство разочарования, и вскоре он избавился от нее. Когда Ремингтон в 1875 году попросил его написать слова поддержки, он написал: «Джентльмены, прошу ни в коем случае не использовать мое имя. Прошу даже не упоминать, что у меня есть пишущая машинка. Я полностью прекратил пользоваться ею по той причине, что мне никогда не удавалось написать письмо без того, чтобы не получить ответ с просьбой не только описать эту машину, но также рассказать об успехах ее освоения и т. д. и т. п. Я не люблю писать письма и поэтому не хочу, чтобы люди знали, что я являюсь собственником этого маленького насмешника, порождающего любопытство. Искренне ваш, Сэмюель Л. Клеменс». Ремингтон с радостью, и это понятно, воспроизводил эту записку во всех своих рекламах (под заголовком «ЧТО "МАРК ТВЕН" СКАЗАЛ ОБ ЭТОМ»).

Функцию, которую выполняла комбинация копировальной бумаги и пишущей машинки, можно классифицировать где-то в промежутке между копированием и размножением. Копировальная бумага не является по-настоящему копировальным устройством, так как вы не можете использовать ее, в частности, для изготовления копии кроссворда в ежедневной газете. Но она производила до десяти дубликатов без промежуточной стадии и экономично выполняла все те же самые функции, что и копировальный пресс. В результате, копировальный пресс постепенно исчез не только из офисов, но также из коллективной мировой памяти.

Одним из самых значительных успехов в области копировальной технологии XIX века было не создание нового устройства и даже не оптимизация существующих копировальных устройств (и нескольких, которые еще предстояло разработать). Этим успехом стало изобретение анилиновых красок, первых в мире синтетических красителей. В 1856 году восемнадцатилетний студент английского колледжа по имени Уильям Генри Перкин экспериментировал с производными каменноугольного дегтя, пытаясь найти замену хинину, который изготавливали из коры хинного дерева и который тогда был единственным средством для лечения малярии, этого бича широко раскинувшейся Британской империи. По завершении одного неудачного опыта Перкин заметил на дне пробирки темный осадок. Позже, случайно, он обнаружил, что этот осадок оставляет на одежде яркие пятна пурпурного цвета. Эта субстанция получила название мовеин, или анилин пурпурный, и за ней вскоре последовали такие же многочисленные субстанции разных оттенков.

Анилиновые краски, которые были более яркими и однородными, чем естественные красители, такие как франкфуртская сажа, преобразили моду (королева Виктория была одета в розовато-лиловое платье на свадьбе дочери в 1858 году), внутренний декор (цвета в домах викторианской эпохи были цветами анилиновых красок), химию (Перкин показал, что пробирка может сделать человека богатым) и промышленность (массовое производство тканей и прочей многокрасочной продукции становилось все более практичным и прибыльным)[3].

Копирование также изменилось. Барбара Роудс и Уильям Уэллс Стритер написали в своей удивительно интересной и содержательной книге под названием «До фотокопирования. Искусство и история механического копирования, 1780-1938»: «Анилиновые красители были быстро приспособлены для копирования» – те, что использовались с копировальными прессами, – «потому что они обладали очень высокой интенсивностью пигмента. Это свойство, необходимое для получения многочисленных копий». («Интенсивность пигмента» можно также назвать «красящей способностью».) Считалось, что «новые краски придают „изящество“ скопированного изображения, сохраняя оригинальный характер почерка в большей степени, чем было возможно при использовании расплывающихся красок из чернильных орешков». Копировальные прессы, пигментная бумага и пишущие машинки – все производили более резкие изображения, когда вместо старомодных натуральных пигментов использовались яркие анилиновые краски. Появление этих красок также способствовало изобретению копировального карандаша, то есть очень твердого карандаша, грифель которого сделан на основе графита и глины и покрыт синтетическим красителем. Письмо, написанное копировальным карандашом, можно было скопировать на копировальном прессе, так же как если бы оно было написано копировальными чернилами. Кроме того, на копировальный карандаш можно было с силой нажимать, чтобы получить хорошо читаемый оттиск с помощью пигментной бумаги.

Первые синтетические краски, подобно многим только что открытым и широко распространенным в XIX веке химическим новинкам, также оказались неожиданно опасными для здоровья, о чем большинство пользователей ничего не знали в течение десятилетий. Анилиновые красители были смертельными ядами и могли причинить серьезный вред здоровью, если бы, например, пользователь копировального карандаша случайно ранил себя его острым концом. В выпуске «Сайентифик Америкэн» за 1899 год, цитируемом Роудсом и Стритером, описывался особенно ужасный случай отравления, жертвой которого стала машинистка из Цинциннати: «Ее пальцы были запачканы краской с машинописной ленты, и, пытаясь прорвать небольшой волдырь на губе, она прижала к нему измазанный палец и очень скоро почувствовала легкую боль на лице. Через короткое время появилась небольшая опухоль. Боль становилась почти невыносимой, а губа сильно раздулась и почернела. Все, что зависело от врачей, было сделано, но ей становилось все хуже, и она скончалась в сильной агонии. Отравленная губа распухла до невероятных размеров, и никакие средства не смогли ее уменьшить».

Изобретение синтетических красителей сильно повлияло на технику воспроизведения документов, известную как трафаретное копирование. В первоначальном виде она была изобретена в 1874 году Евгенио де Зуккато, молодым итальянцем, изучавшим право в Лондоне, который назвал свое устройство папирографом. Система Зуккато состояла в том, что на лакированном листе бумаги писали каустической краской, которая прожигала лак и бумажные волокна, оставляя на листе отверстия в тех местах, где производилась запись. Этот лист, который теперь становился трафаретом, помещали на чистый лист бумаги, а затем по трафарету прокатывали краску, которая проникала в отверстия и создавала дубликат на чистом листе. Год спустя гений, который изобрел почти все, Томас Эдисон, выпустил свое собственное трафаретное устройство, названное автоматическим прессом и электрическим пером Эдисона. Это было перо с острым наконечником, который двигался быстро вверх и вниз, как иголка в швейной машине. Наконечник имел привод от электродвигателя размером с катушку рыболовной удочки, он устанавливался на другом конце пера. Аккуратно двигая перо по непроницаемому листу, пользователь мог создать перфорированный трафарет, сквозь который можно было печатать краской. (В своих патентах Эдисон упомянул о «картонах»[4], используемых художниками XVI века для переноса больших рисунков на полотно: это были рисунки в полный размер на бумаге, которые художники накалывали булавкой и затем напыляли угольный или графитовый порошок, создавая на полотне точечный контур.) Копии, сделанные с помощью электрического пера Эдисона, имели сбивающее с толку качество в духе пуантилизма, но в остальном были вполне удобочитаемыми.

Батарея, соединенная с двигателем проводами, представляла собой отдельное устройство: это были две емкости размером с увлажнитель, содержащие воду и серную кислоту, установленные на железной подставке. По словам У.Б. Праудфута, автора книги «Происхождение трафаретного копирования», эта нескладная штуковина была «первым электродвигателем с подключенной батареей, когда-либо изготавливаемая и продаваемая в качестве рабочего устройства».

В 1880-х годах Альберт Блейк Дик, знаменитый А.Б. Дик – чье имя знакомо каждому мальчишке, в том числе и мне, так как оно красовалось на пишущей машинке в кабинете любого школьного секретаря придумал положить лист влагостойкой бумаги (обычно вощеной) на металлический лист типа скоросшивателя и затем «писать» на нем металлическим пером так, чтобы острые точки на пластине прокалывали бумагу, которую затем можно было использовать как копировальный трафарет. Дик торговал лесом. Как Джеймс Уатт за сто лет до него, он первоначально имел намерение удовлетворить копировальные нужды своей фирмы. Когда он подавал заявку на патент, то обнаружил, что такую же идею предложил Эдисон, но не стал ее прорабатывать. Два изобретателя встретились, чтобы обсудить лицензионное соглашение, и Эдисон сказал: «Дик, я бы отдал все, что у меня есть, чтобы стать таким же молодым, как вы, потому что нужно сделать еще так много до того, как я умру». (В то время Дику было тридцать три, а Эдисону сорок два года.) Дик назвал новое устройство мимеографом, и ему хватило коммерческой смекалки отдать первенство изобретения своему знаменитому партнеру. Мимеографы Эдисона разных форм и размеров продавались очень хорошо в течение десятилетий, а к 1940 году в Соединенных Штатах использовалось примерно полмиллиона этих устройств, в то время как А.Б. Дик и его потомки забыли обо всех других мелочах.



Среди конкурентов Дика в конце XIX – начале XX века была фирма Gestetner Co., базировавшаяся в Англии. В 1881 году Дэвид Гестетнер запатентовал устройство, которое он назвал циклостилем: перо с небольшим зубчатым колесиком на конце. Праудфут написал тогда: «Вощеная бумага или трафарет укладывались не на обложку скоросшивателя, а на гладкую поверхность листа жести или цинка (мягкого металла), а циклостиль держали в руке, как перо. Это, на самом деле, было перо – круглое перо, – и зубцы колесика, вырезанные на ободке, прекрасно прорезали как воск, так и бумагу, обеспечивая качественную перфорацию, сквозь которую легко проходила краска».


Еще одним конкурентом было желатиновое копировальное устройство, более известное как гектограф. Он был изобретен в 1878 году и использовался так долго и в таких многочисленных вариантах, что вам не нужно быть дедушкой, чтобы вспоминать об экзаменационных работах и школьных выпусках газеты, отпечатанных на гектографе, или об изготовлении постеров и знаков на копировальном устройстве REMCO[5] (детской игрушке, продаваемой в конце 1960-х). Название гектографа происходит от греческого слова hecaton, что значит «сто», то есть число читаемых копий, которые предположительно можно было получить с одного оригинала. В Германии гектографы одно время назывались шапирографами.

Принцип работы гектографа был таким простым, что упорный малыш с помощью родителей мог бы самостоятельно сделать такое устройство для себя. Главным компонентом был неглубокий оловянный противень или лоток, содержащий смесь желатина или глицерина и (иногда) несколько других ингредиентов; это было похоже на неаппетитное желе сероватого цвета. Пользователь подготавливал форму для множительного процесса, написав или нарисовав что-то на листе бумаги гектографской краской, которая походила на копировальную краску, использовавшуюся с копировальным прессом, и содержала анилиновый краситель. Как только краска высыхала, желатиновую прокладку смачивали водой и к ней прижимали лист лицевой стороной вниз. Часть краски оставалась на желатиновой поверхности, сохраняя ее влажность. Копии получали, прижимая чистые листы бумаги к желатину, и этот процесс можно было повторять до тех пор, пока на поверхности желатина оставалась краска. Скоро появились другие, более удобные модели гектографа, в которых желатиновая набивка была заменена на листовой оригинал для копирования, изготавливаемый из вощеной бумаги, а жидкая краска – на некую форму копировальной бумаги, которая оставляла на листе оригинала четкие лиловые отпечатки. Ротационные спиртовые множительные устройства, из которых лучшие производились на фирме Ditto Co., использовали модификации обоих нововведений и, следовательно, были потомками гектографа. «Спиртовой» в этом названии относится к метиловому спирту, небольшое количество которого наносилось на каждый лист копировальной бумаги во время ее ввода в машину, увлажняя его настолько, чтобы растворить частицу восковидной пурпурной краски на оригинале, закрепленном на вращающемся барабане. Из-за спирта копии имели отвратительный запах, который очень нравился школьникам моего поколения.


На протяжении всего XIX века были разработаны всего только две истинно копировальные технологии (в противоположность множительным), и у каждой из них были существенные ограничения. Одной из них была фотография, о которой я подробно расскажу в следующей главе. Другой было светокопирование, которое было изобретено в 1842 году англичанином по имени сэр Джон Фредерик Уильям Гершель и использовалось в основном для копирования инженерных и архитектурных чертежей. (Родственный способ, названный диазокопирование, фактически использовался для обычного офисного копирования, но только уже далеко перешагнув за порог XX века.) Светокопирование довольно широко распространилось в Европе после 1842 года, но в Соединенных Штатах появилось только в 1876 году, после того как было продемонстрировано одним швейцарским экспонентом на выставке, посвященной столетию Филадельфии. Чтобы получить светокопию, чертежник изготавливал чертеж на прозрачной бумаге, затем прижимал эту бумагу, установленную в раму, к листу, обработанному ферроцианидом калия и ферроцитратом или сходными фоточувствительными химикатами; сложенные вместе листы облучались солнечным светом или (после появления электрического освещения) ярким светом дуговой лампы. Это экспонирование светом приводило к тому, что обработанная химикатами бумага становилась темно-синей, за исключением тех мест, которые были закрыты от воздействия света линиями чертежа. Светокопирование имело присущие ему ограничения, которые делали его совершенно бесполезным для обычного офисного копирования: оригинал часто разрушался, и его обычно смазывали маслом, чтобы сделать более прозрачным; а химикаты издавали такой ужасный запах, что многие архитекторы и инженеры предпочитали вместо него использовать гигантский копировальный пресс.

Таким, в общих чертах, было состояние технологии копирования в 1906 году, когда на свет появился Честер Флойд Карлсон, изобретатель ксерографии.

Оглавление книги


Генерация: 0.499. Запросов К БД/Cache: 3 / 0
поделиться
Вверх Вниз