Книга: Главный рубильник. Расцвет и гибель информационных империй от радио до интернета

Принцип разграничения на практике

закрыть рекламу

Принцип разграничения на практике

Если мой призыв к внедрению Принципа разграничения кажется предложением провести ревизию текущих подходов к информационным индустриям в США и за границей или даже чем-то претендующим на конституционную поправку, то позвольте мне заметить, что это не так. На самом деле важность разграничения уже отражена, пусть непоследовательно и с недостаточным вниманием к фундаментальной важности, в существующих американских законах и правилах, а также присутствует в подходе к коммуникациям, принятом в других странах. Полное описание истории разграничительных мер потребовало бы отдельной книги. Мы рассмотрим лишь главные примеры.

Начнем с 1910 г., когда был принят Акт Манна — Элкинса, впервые определивший телефонные, телеграфные и радиокомпании (вещание между штатами) как операторов универсального обслуживания. Правила универсального обслуживания, направленные против дискриминации, относятся к Принципу разграничения, поскольку не дают использовать власть операторов универсального обслуживания для влияния на те аспекты информационной экономики, которыми они не владеют. Как таковые они основаны на древних принципах. С давних времен было замечено, что определенные функции (самое очевидное — транспортные перевозки) настолько необходимы для торговли, что на организации, предоставляющие эти услуги, возлагались особые обязательства перед обществом. Такие организации относятся к области «общественного пользования», и для них свобода и возможность получить прибыль идут вместе с ответственностью. Как только становится понятно, что сеть из новинки превратилась в необходимость, применяются древние принципы универсального обслуживания, которые в самом последнем варианте продвигаются под флагом сетевого нейтралитета.

Второй важный пример Принципа разграничения для информационной экономики виден в раздроблении голливудских киностудий Министерством юстиции Трумэна в середине XX в. В этом случае состояние отрасли означало, что разграничение не может быть достигнуто ничем, кроме лечения в виде структурного воздействия. После решения по делу Paramount первая полностью интегрированная студия, а позднее и оставшаяся часть олигополии были вынуждены отрезать от себя сети кинотеатров, разорвав таким образом критически важную связь между контролем над показом и над производством кино. Как бы мы ни искали экономических оправданий, возможно, никакая разграничительная мера не оказала более глубокого влияния на культуру. За ней последовал подъем независимых студий и кинотеатров, что в конечном счете привело к переосмыслению процесса создания американского кино и самой его сути. Согласимся, что в этой великой трансформации присутствовали и другие факторы (изменились взгляды публики, появилась конкуренция со стороны телевидения), но без разграничения, осуществленного благодаря решению Paramount, неизвестно, завершились бы долгие годы киноцензуры Кодекса Хейса так, как это получилось.

Как я уже неоднократно доказывал, в информационных индустриях имеются определенные моменты, которые делают неадекватными традиционные подсчеты эффективности, лежащие в основе большинства регуляторных мер. Самый вопиющий недостаток — это привычка чиновников-антимонополистов настаивать на том, что конкуренция страдает, когда присутствует влияние на цены (проблема «фиксирования цен»). На деле же не все пагубные объединения приводят к повышению потребительских цен. Мы помним, что Кинотрест в 1908 г. держал цены на низком уровне, поскольку отсекал от рынка более сложное кинопроизводство, например фильмы с развитыми сюжетами и картины длиной больше 20 минут. Вред был виден не столько по экономическим показателям, сколько по развитию кино как отрасли и как искусства.

AT&T тоже держала на низком уровне цены для простых людей, по крайней мере согласно ее собственным подсчетам, потому что управляла эффективной системой и брала больше с корпоративных клиентов и за звонки по межгороду. Но после того как правительство предприняло решительные шаги, чтобы раздробить телефонную монополию, на рынок обрушились многочисленные волны инноваций, начиная с голосовой почты и заканчивая интернетом. И только тогда стало понятно, насколько катастрофически Bell задерживала прогресс. Однако успех раздробления заслоняет от нас неудачу регуляторной системы. Государство решилось на этот шаг с огромным опозданием, и не по каким-то особым объективным подсчетам убытков, а из-за отчаяния от неизменного высокомерия Bell. В отсутствие четких стандартов реакции на антиконкурентное поведение, применение Акта Шермана — относительно редкий и крайний шаг — в основном является произвольным, в отличие от большинства реакций на нарушение федерального закона. И поэтому, будучи мощным противоядием от монополии, он никак не может претендовать на надежность и гарантию от ошибок.

Распад Bell, инициированый кабинетом Никсона и завершенный при Рейгане Министерством юстиции, следует признать самой яркой атакой на интегрированный информационный бизнес в американской истории. Ведь она не только разбила гигантскую отрасль на куски: сопутствующие правила и распоряжения Федеральной комиссии по связи также запрещали вновь образованным фирмам (неизбежным монополистам в своих регионах) доминировать в новых отраслях, родившихся из телефонных сетей. Следовательно, к 1984 г. американские коммуникации находились в процессе самого бескомпромиссного и радикального разграничительного управления, который мы когда-либо видели до или после этого момента. Неслучайно, что период, который наступил затем, ознаменовал собой самый великий и самый долгий подъем в истории информационных отраслей.

Мудрость Принципа разграничения много раз доказывалась в США и в других странах мира[114], и его самых важных сторонников в США можно встретить как среди демократов, так и среди республиканцев. Тем не менее с начала столетия мы наблюдаем, как идеология все больше коснеет: на фоне выросшей популярности либертарианцев от экономики выступления против регулирования, некогда бывшие совершенно оправданной реакцией на удушающее и чрезмерное вмешательство государства в различные секторы экономики, стали теперь деспотической догмой. Любой призыв к разграничению в лучшем случае представляется теперь необдуманной угрозой целостности свободного рынка, а в худшем — злостным покушением на экономическую свободу. Такой взгляд не принимает во внимание историческую очевидность, демонстрирующую, что разграничения стимулируют экономический рост и свободные рынки, не говоря уже о служении общественным интересам в нематериальном отношении. Джереми Филипс написал в своей рецензии на эту книгу в Wall Street Journal, что разграничительный курс «сдержит развитие инноваций, установит произвольные разграничения и защитит лидеров отрасли». Аналогично Economist доказывает, что любой Принцип разграничения «обернулся бы огромными экономическими потерями». Но достаточно вспомнить историю, чтобы убедиться: огромные потери приносят не разграничения, а ситуации, когда их не удалось осуществить.

Активная политика невмешательства приведет к предсказуемому результату: возврат к застойным монополиям, охватывающим информационную экономику, которые на этот раз уже не так обременены чувством общественного долга. Тем не менее есть одно обоснованное тревожное соображение касательно разграничения, заслуживающее отдельного рассмотрения хотя бы из-за того, что феномен регуляторной ловушки время от времени усугубляет проблему отраслевой концентрации. Как можно уберечь сами разграничительные меры от превращения в еще одного регуляторного покровителя монополии? Учитывая практически непреодолимую мощь государства, нам даже не нужно повторять старые рассказы о злодействе «правительственных бюрократов», чтобы осознавать: порой лечение оказывается хуже самой болезни.

Это проясняет важность третьего Принципа регуляторных разграничений — поддержание спасительной дистанции между отраслью и государством, даже когда власти претворяют в жизнь необходимые разграничительные меры внутри данной индустрии. Ключ к этой задаче — не сближать государство и отрасль, которую оно предназначено уравновешивать.

Первое положение регуляторного разграничения таково: как правило, у правительства лучше получаются запреты, чем различные схемы выдачи разрешений и дарование монопольных прав. Как однажды сказал профессор Чарльз Фрайд, «заповедь “Не убий” — куда более четкий и абсолютный приказ, чем “Возлюби ближнего своего, как самого себя”, и его гораздо легче осуществить». Список правил, за которым стоят следственные и судебные органы, элементарно сложнее использовать в игре в свою пользу и во вред конкурентам. На более человеческом уровне он ставит государственных юристов, контролирующих отрасль, в антагонистическую, псевдообвинительную позицию, в результате чего естественным образом возникает определенная дистанция. В то время как антимонопольное законодательство переживало свои взлеты и падения, сама культура более жестких антимонопольных чиновников, начиная от борцов с монополиями прошлых периодов, представляется правильной.

Враждебное лицо запрещающего антимонопольного режима резко отличается от неизбежно комфортных отношений, которые складываются в системе правительственных разрешений, дарования особых прав или других схем, которые всегда рискуют стать инструментом подавления конкуренции. Все они в долгосрочной перспективе могут привести и действительно приводят к тому, что создается, так сказать, частная регуляторная сила. По сути, такие регуляторы поставлены в положение, где их задача — способствовать хорошей работе схем в пользу отрасли, а это вступает в противоречие с представлением о правительстве как о противодействующей силе. Если отсутствуют враждебные отношения, то не появляется естественной дистанции, и регуляторы становятся друзьями отрасли, как и законодатели, и работают вместе, чтобы защитить отрасль от всего, что ей мешает.

Эта регуляторная ловушка — едва ли новое открытие, но важно понимать, что она в большей или меньшей степени зависит от регуляторной культуры и роли, которую предлагается играть правительственным юристам. В этой книге множество примеров того, как регуляторные схемы оказались неверными, но самым очевидным примером остается решение федерального правительства в 1927 г. создать систему разрешений на радиочастоты. Это решение и все последующие в данном русле (даже реформы, якобы направленные на поддержку рынка, как, например, аукционы) создали поддерживаемую правительством частную власть над радиоволнами, для устранения которой потребовались десятки лет.

Второе положение регуляторного разграничения имеет отношение к мерам реагирования, и здесь мы принимаем традиционное предпочтение антимонопольных чиновников в пользу структурных, а не поведенческих мер. Это означает раздробление чересчур разросшихся компаний, противодействие слияниям и, в некоторых случаях, запрет выхода компаний на определенные рынки. Благодаря раздроблению разграничение осуществляется независимо от того, насколько эффективна текущая регуляторная схема, — результаты налицо.

Конечно, структурные меры, по общему согласию, остаются крайним шагом, и, учитывая уникальную власть государства, так и должно быть. Отраслевую концентрацию следует насильно разбивать, только когда более консервативные меры исчерпали себя. Однако без этой высшей угрозы более консервативный подход имеет мало шансов на успех. Та же самая брезгливость, которая уже практически вынесла раздробление за пределы инструментария регуляторов, также привела к тому, что среди менее радикальных вариантов оказалось больше пряников, нежели кнутов. Схемы, призванные стимулировать или оберегать конкуренцию, или, что еще опаснее, новые документы, предназначенные в поддержку конкуренции, мало помогают ограничить монополиста, но создают для него новые способы погубить своих соперников.

Хотя государству принадлежит критически важная роль в качестве преграды и противовеса бизнесу, основные надежды на внедрение активного режима разграничений все же связаны не с правительством. Копнув глубже, мы обнаружим этический принцип, которого требует общество и который воплощается в нормах поведения внутри отрасли. Он так же важен, как и всякий другой регуляторный принцип (осуществляемый либо кнутом, либо пряником). Возможно, это покажется маловероятным, а то и безнадежно наивным, но бывают ситуации, когда общественное осуждение может стоить компании так же дорого, как крупные штрафы или судебное разбирательство. (Например, представьте себе, что производителя детского аспирина уличили в фальсификации товара: на компании будет поставлен крест еще до того, как документы по делу попадут в первую инстанцию.) Чтобы закон по-настоящему укоренился, очень важно его соответствие тому, что в обществе считается верным и справедливым.

Когда речь идет о действиях корпораций, имеющих дело с созданием или передачей информации (в отличие от компаний, которые занимаются обычными товарами), общество, пожалуй, склонно более открыто выражать свое мнение и критику. Никогда еще это не проявлялось так ярко, как в эпоху интернета, когда потоки информации стали еще более тесно и неразрывно связаны с жизнью личности. (Вспомним реакцию в первой половине 2011 г. на взлом и последующее отключение сети Sony Playstation — при всем уважении к любителям игры Mortal Kombat, ее едва ли можно назвать монополией или жизненно важной необходимостью ежедневного использования.) Неписаные нормы, которые стали практически универсальными в XXI в., относятся не только к надежности услуг, но и к крайне порицаемым практикам, таким как блокирование сайтов, фильтрация контента и цензура в широком смысле слова. Поэтому, стоит прозвучать обвинению, что телефонная или кабельная компания блокирует сайты, и она обычно тут же отрицает это или перекладывает ответственность на чиновников низкого уровня. Едва ли сегодня кто-нибудь решится нахально отстаивать свое право блокировать контент или осуществлять цензуру, как делал в прошлом тот же Кинотрест. Только соображениями плохой репутации можно объяснить, почему информационные компании воздерживаются от всевозможного вреда, который они могли бы нанести конкурентам и клиентам. Порой кабельные операторы сохраняют каналы, которые грубый расчет повелел бы заблокировать. Подобным образом Apple, создательница iPhone, подверглась осуждению за блокирование приложений типа Skype из-за того, что они конкурировали с ее собственными услугами, и в итоге ей пришлось уступить давлению общества. Verizon, настоящее дитя Bell, задабривает общественное мнение, объявляя себя «открытой» компанией. Разумеется, мы стали бы свидетелями куда большего количества злоупотреблений, если бы вдобавок к этому не осуществлялась регуляция. Но скорость, с которой компанию может приструнить негативная реакция в СМИ, просто не имеет себе равных.

Нужно помнить, что стремление построить информационную империю не сводится к простой жадности или извращенной мании величия, как у злодеев из саги о Джеймсе Бонде. В истории этих отраслей неизменно наблюдаются идеализм и утопическое мышление, даже если они периодически воплощаются не самым лучшим образом. Мотивация информационных магнатов почти никогда не ограничивается тщеславием и продажностью. Дай им волю, и мы бы сейчас не обсуждали достоинства открытых систем по сравнению с закрытыми — жребий был бы давно брошен. Что бы общего они ни имели с хозяевами промышленных отраслей прошлого, магнаты этой породы не настроены губить своих работников и отравлять реки. Бизнесмены с Уолл-стрит, возможно, превратили доверие и ответственность в выбор глупцов, но Кремниевая долина пока не обнаруживает склонности к подобному. В целом властелины информации еще не избавились от лучших сторон своей природы. Если римская концепция добродетельного правления где-то и воспроизводится, так это здесь — таким образом, у нас есть законный повод для оптимизма. Ведь неважно, сколько регуляторных оков нам удастся наложить: все равно люди, управляющие сегодняшними и завтрашними информационными империями, будут неизбежно иметь огромную власть над тем, насколько свободно мы сможем самовыражаться.

Но добродетель без восхищения сохранять тяжелее всего. Поэтому крайне важна энергичная культивация «информационной морали» в широком общественном мнении. Мы всегда были заинтересованной стороной в судьбе информационных империй, но сегодня это еще более очевидно, чем раньше. Возможно, причина в том, что в определенном смысле мы сами превратились в «киборгов», которых придумали первопроходцы компьютерной сферы: наши портативные устройства стали почти что нашими протезами, а наши инструменты — частью нас самих. Сегодня, как никогда ранее, технология стала персональной. Отсюда и происходит общее убеждение, что блокировать контент неправильно, а студии не должны подвергать фильмы цензуре, если те касаются болезненных тем. И это убеждение сыграет бо?льшую роль в сохранении нашей свободы, чем целая армия регуляторов.

Оглавление книги


Генерация: 1.037. Запросов К БД/Cache: 4 / 1
поделиться
Вверх Вниз